Последние его слова. Потом только кровь, опять. Вся эта книга – как истинная елизаветинская пьеса – пропиталась кровью. Выныриваю, как из жуткой трясины, с удивлением наблюдая, как мягко, почти интимно горит свет, как ярко звучат голоса.
А за окнами опускаются тягучие, сиреневые сумерки. И люди, веселые, расслабленные, хорошенько уже разогретые – шумят. Слышно смех через приоткрытую дверь – и мне отчаянно хочется скинуть с себя эти дурацкие доспехи и пойти к ним, поучаствовать в этой, бьющей радужным ключом, жизни.
Хлопают пробки, кто-то свистит, кто-то чертыхается. Все они – прекрасные, невероятно талантливые – хватают через край, оттягиваются, забыв, кажется обо всем на свете. Гогочут, кричат. Едва слышно голос Ральфа, на заднем фоне звучит музыка – весь праздничный гул забирается мне в голову, тянет туда, сжимает в своих тисках.
Я откладываю книгу – перед глазами окровавленный полководец Гай Марций Кориолан – подхожу к двери. И застываю. Потому что там, посреди всего этого – Уилл. И ему тоже весело, он – плоть от плоти этого вечера. Потрясающе ведь, как он умудряется сливаться с атмосферой, как пропитывается ею и пропитывает ее собой. Танцует, плавно двигает узкими бедрами, хлопает в ладоши – и мое сердце банально, но на полном серьезе, пропускает удар. И в который раз я говорю себе: до чего же он, просто противозаконно, сумасшедше прекрасен. И эта шея: хочу исследовать ее, пройти весь этот порочный путь губами, от ключиц, до кромки волос. Правду говорят: некоторым довольно и шеи, чтобы свести с ума. А когда оно все в одном, с одним – как тогда быть?
Увожу себя в тень комнаты. Достаточно на сегодня – так я решаю. Но реальность, бессердечная сука, думает иначе. Потому что в наступившей вдруг тишине Уилл берет гитару – из своей спасительной тьмы я вижу, как он тянется за ней. И я не могу не вернуться на свой наблюдательный пост, не могу не выйти из сумрака. Я выключаю свет – и меня не видно с улицы, не видно, как я буквально припала к окну, в попытке уловить твой веселый взгляд. Слышно и видно мне достаточно, чтоб прямо тут, не сходя с места, начать терять себя.
– Что же вам спеть? – Уильям лукаво оглядывается по сторонам и улыбается, наверное, самой своей обаятельной улыбкой.
В гуле голосов ты вылавливаешь ровно ту же фразу, что и я, то же предложение:
– «Будь со мной», – ты киваешь в ответ.
***
Тонкие пальцы легко играют немудреный, какой-то дворовой бой песни. Притопывает ногой для ритма, легонько, зачаровывая, покачиваясь из стороны в сторону. Без распевки ты не сразу попадаешь в ноты, мило смущенно улыбаешься, откашливаешься. Проводишь взглядом по толпе, что собралась вокруг, извиняешься. Но ноты все никак не хотят браться, ты сбиваешься, берешь на пробу еще строчку, входишь в ритм. И дальше уже поешь, не напрягаясь, легко – ровно до припева. И это твое сильное, напряженное, хриплое на разрыв, такое неожиданное:
– О детка, детка, будь со мной – вырывается надломлено, почти грубо.
И я ведь столько раз слышала твое это «детка» в твоем исполнении, сказанное где в шутку, где – чтоб завести толпу. Но ведь ни единого раза в живую! И до одури теперь хочу, чтоб ты сказал это мне…
Нет, ты не заплачешь – хоть в тексте песни это предполагается. Хотя я знаю, что тебе, как актеру пустить слезу – что два пальца об асфальт. И то, что сейчас ты со мной – не знаю уж, осознанно или нет – делаешь, есть твое чистое удовольствие. Я буду жалеть о нем, об этом порочном удовольствии – а ты?
Да, мистер Уильям Хьюз – я в беде. Я в такой глубокой заднице, ты даже представить себе не можешь. Надо бежать, прочь от этого майского вечера, прочь от твоего набирающего силу голоса, глубокого, красивого.
– О детка, детка, будь со мной…
И я опять пропускаю удар сердца. И никого вокруг больше нет – серьезно. И я бегу, через темный коридор, два шага – к выходу, один… Можно выдыхать. Можно было бы, если бы в спину мне не звучало:
«Будь со мной»
Часы бьют полночь. Демон идет по моему следу. Я пропала.
Я сама плохо понимаю, как получилось так, что я все-таки приперла тебя к стенке? Как оказалось, что я зажала тебя, в темном коридоре, между стеллажом и комодом?
Ты просто оказался в моем убежище. И я побежала? Да. Через весь дом, к выходу, в ночь и новый день. Бросила книгу где-то в коридорах. Бросила загулявшую до раннего утра компанию…
Взгляд чиркает по твоему лицу, на котором нет и тени удивления, по золоченой раме зеркала, что висит слева от тебя. В мутном стекле я мельком могу рассмотреть свое горящее лицо, губы, припухшие от первого, жесткого поцелуя. Кто кого терзал? Не помню. Кажется, мы оба справились. И я опять накрываю твои губы. Втягиваю твой запах – бергамот? озон? Ты пахнешь грозой, серьезно? Глаза твои так близко, что я вижу золотых рыбок, плавающих в их морской глубине… да ну, нет – это просто точки, не помню, как они называются… себя не помню.