— А какая тебе нужна? — зачарованно глядя на него, спрашивает Львов. — Вот ты баран… Свободу тебе предлагают, дурья башка, что еще может быть дороже?
Но мотает головой Пантелеймон — нет.
— Хорошо, — соглашается вдруг Львов, собирает обратно в портфель всю еду, — иди и подумай, до завтра. Весна не за горами, и ты к ней можешь выйти, помни.
Пошел к двери Пантелеймон, но хозяин Зоны его окликнул:
— Спасибо тебе… за жену. Ну, как же ты все испортил, праздник наш общий…
Только плечами пожал Пантелеймон, вышел.
— К утру не признаешься, пеняй на себя! — жестче уж добавил Львов. — Иди! — бросил почти брезгливо, он уже ненавидел этого немощного человека, перед которым должен распинаться. Все прохезал, сам себе все смазал, дурак…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Вот и еще один День советской милиции… Сколько ж их было у майора Медведева, сколько этих благодарностей, которыми забит уже целый альбом, именных часов, что раздаривал потом близким, сколько пьянок, драк, всего, что обычно сопровождает каждый русский праздник.
Всегда было весело, и вот первый раз, пожалуй, нет у него того праздничного настроения, что предшествует встрече гостей…
Не было радости от накрахмаленной рубахи, от добрых слов по телефону, от будущей выпивки и будущего утреннего русского похмельного — эх, погуляли…
Не хотелось ничего. В нем вот уже сколько времени, по приходе в Зону, висело чувство какой-то тяжести, что давила, не давала распрямиться, почувствовать себя прежним Медведевым.
Что это было — боязнь нового приступа сердечного, страх не справиться с усложнившейся работой? Нет, нет, что-то другое.
Это "что-то" явственно висело в воздухе, оно было неосязаемо, но чувствовалось всеми. А — что?
Ощущение нового витка жизни, что поменяет привычное, сломает вчерашние ценности. Это читалось во вновь приходящих зэках, в разговорах с гражданскими людьми, это тлело-зрело…
В праздник было, как обычно, много поздравлений — от коллег, звонили по межгороду друзья из Москвы, Туркмении, с Украины.
За час до ухода домой его вызвали к начальнику колонии. Медведев предвосхищал поздравление. Но нарвался на иное…
В кабинете Львова по правую руку от него сидел хмурый Волков. Василий Иванович сел слева.
Командир долго не решался начать разговор, нервно постукивал карандашом по столу, прохаживался, звонил куда-то по пустому делу. Наконец начал:
— Товарищи, праздник праздником, поздравляю, конечно, еще раз. Но… поднял наконец-то глаза, начал официально. — Дела плохи.
Заскучал Медведев, опять что-то стряслось, сколь же можно…
— Вот тут на вас бумага пришла. Жалоба из прокуратуры. На вас, товарищи, жалуется осужденный Пеночкин. Пожалуйста, — он читал, — бранится нецензурными словами. А это про капитана, — показал на Волкова. — Было?
Волков, шумно вздохнув, кивнул:
— Ну, вы же понимаете, товарищ подполковник, с этими скотами…
— Били зэка? — перебил его Львов.
— Да как же упомнить можно? — искренне удивился Волков. — Может, и бил, что ж я, помню?
— Ясно. Я не раз предупреждал. Придется принять меры.
Волков нервно хохотнул. Львов обеспокоенно посмотрел на него, кашлянул неодобрительно.
— Пишет, что в отношении его Медведевым проявлена несправедливость. Например, — вчитался, — вы настояли, что Воронцова за попытку напасть на конвой наказали всего шестью месяцами.
Он выразительно оглядел майора.
— Откуда заключенный узнал, кто на чем настоял?
Майор пожал плечами.
— А вот его… Пеночкина, которому положены льготы — стройка народного хозяйства, — мы незаслуженно направили в спецколонию на принудительное лечение от алкоголизма. Вот…
Он снова оглядел офицеров, еле сдерживающих ярость.
— Мы на жалобу ответили, считаем ее необоснованной, бредом.
Медведев кивнул, Волков пожал плечами.
— Но давайте-ка так работать, чтобы нам не тыкали потом в глаза алкоголики завязавшие… нашими просчетами. Вы согласны?
Офицеры на сей раз дружно кивнули.
— Как следствие по Бакланову, товарищ подполковник? — спросил тихо Медведев.
— Пока ничего, — вздохнул командир. — Я от вас надеялся услышать новости по этому вопросу…
Майор тоже вздохнул, развел руками.
— Ну, идите, — улыбнулся наконец подполковник. — С праздником вас. Не напиваться на людях… — тихо добавил он.
Офицеры дружно развели руками.
ЗОНА. МЕДВЕДЕВ
Все-таки Львов мужик что надо, не сдаст, лишнего никогда не навесит. И настроение вдруг поднялось — ничего, выживем, нас ценят и в обиду не дадут.
Иду к бараку, смотрю, Лебедушкин, увидев меня издалека, зашел за кусты и там спрятался. Пришлось подойти.
— Выходи! — говорю громко.
Вылазит. Стыдно, здоровый бугай, а как пацан себя ведет.
— Ну, и что ты по кустам прыгаешь? — спрашиваю.
— Вот… — говорит, — перо Васькино в кустах нашел. — И достает из-за голенища длинное перо птичье. Может, и вправду нашел, только часом раньше, точно. А зачем прятался, надо узнать. Или не надо? Боже, как это все обрыдло…
— Переписку с Воронцовым прекратил?
— Прекратил… — бурчит.
— Молодец. Не вольничай больше, а то не посмотрю на твое горе, живо пойдешь в карцер.
Смотрю на него, сыном ведь мог мне быть, и парень-то нормальный, улыбка добрая, хорошая…
