Я уже допивал чай, когда в кухне, куда мы перешли с матерью, появился босой заспанный Кляча. Он очумело посмотрел на меня и сказал совсем уж дикое, видимо, себя уже не помня:
— Так это же мент… А я за него кента побил…
— Замолчи! — Голос матери сорвался.
— Ага, — подозрительно оглядывал стол. — Сговорились уже, без меня бухаете втихаря. Он мои пироги трескает… а сами меня изолятором только и пичкали. Красные его похмельные глаза горели огнем. — Мне, значит, на роду написано тараканом жить и жрать сырую капусту? А тебе пирожки с маслицем, ясно…
Мать, встав, попыталась вытолкнуть его из комнаты, а он локтем отпихивается, а затем изловчился и ударил — ударил ее по седой голове кулаком.
У меня прямо в глазах потемнело. Да когда ж это кончится, издевательство это — надо мной, над женщиной этой бедной, белым светом, что породил ублюдка?
В общем, здоровой рукой врезал я подонку в ухо. Хлопнулся он о косяк, в другую комнату улетел, затих.
Мать опять в плач. Теперь уже и я виноват становлюсь. Все, бежать, бежать, майор! От этого мира, от грязи его и смрада…
— Подонок… — выдохнул, когда через него переступал, выходя из кухни.
Я обувался. Он скулил, плакал. Мать ныла.
Праздничный день был безвозвратно испорчен.
Гадко.
И банку под сметану разбил с идиотом, вернулся домой ни с чем. Хотя почему ни с чем?.. С болью под сердцем, что давила-жгла…
ВОЛЯ. НАДЕЖДА
Здравствуйте, Иван!
С ноябрьскими праздниками вас! Я очень долго сомневалась и все же решилась. Хорошо это или плохо, покажет время, если человек в беде, то ему надо помочь. Но беду, Иван, вы сами себе накликали, потому и судьба у вас такая. Я же вам не помощница, не друг и не товарищ, а простая женщина, может, даже и слабая. Незнакомка, что откликнулась на вашу просьбу.
Если это письмо хоть чем-то вам поможет, буду рада, что поддержала человека в беде.
Судьба у вас страшная — столько быть в неволе! В молодости, когда мне было двадцать, казалось, тридцать лет — это старуха. Оказалось, нет. Главное сердцем быть молодым. Ведь бывают старики и в двадцать лет, и у них одна утеха — водка. Так что вы еще молодой, зависит от вас, когда вы постареете. Еще не все потеряно, и не от Бога, не от меня, а только от вас зависит, как вы распорядитесь своей дальнейшей судьбой. Я не хочу читать нотации, вы сами прекрасно понимаете, как все можно пересмотреть, заново начать жизнь и по возможности сократить срок наказания. Главное — не отчаиваться. Я думаю, вы не из тех, кто поддается минутному настроению, умеете держать себя в руках. За письмо я вас не осуждаю, написали, теперь ничего не поделаешь, сердцу не прикажешь. Освободитесь, другая, не я, встретится вам, и сможете построить обоюдное счастье.
Вот, пожалуй, и все, что могу вам посоветовать. О себе мало что могу сказать. У меня ребенок, сын Федор, ему десять лет, с мужем мы в разводе, есть отец, живем вместе. Вроде не жалуемся и по-своему счастливы. Вот и вся моя жизнь. Больше мне сказать о себе нечего. Отец вспомнил вашу матушку Марию, если это она, и всю семью Воронцовых. Очень сожалеет, что у вас так не задалась жизнь, говорит, что Мария была хорошая женщина, а Максим, отец ваш, работяга.
До свидания, Надежда.
ЗОНА — ВОЛЯ. ЗЭК ПОМОРНИК
Только я ко сну начал готовиться, приходят за мной два прапорщика. Лебедушкин смотрит, ничего не поймет — уводят, да двое, к куму, наверное. Вижу, испугался он за меня. Да и я струхнул, предчувствие какое-то нехорошее. Ночью… зачем?
Приводят на вахту. Там за столом сам Львов, наш начальник колонии. Ну, я докладываюсь — прибыл, а он как-то печально на меня взглянул так, встал резко, вплотную почти подошел, похлопал по плечу, будто здороваясь или извиняясь, не пойму. У меня сразу отлегло с души.
— Ты не удивляйся, — говорит, — Пантелеймон Лукич. Долго я сомневался обращаться к тебе, нет… — даже чуть сконфуженно так продолжает: — Только теперь совсем вот плохо стало. Ты ж у нас лекарь народный, так?
Я растерялся, молчу.
— Да не бойся ты. — Он меня опять похлопал по плечу. — Слышал я про тебя, даже в газетах что-то читал. Верю, что не шарлатан… Пойдем-ка со мной…
Прошли мы с ним в кабинет, что, видать, был у него для приемов вышестоящего начальства. Там женщина, молодящаяся, лет под сорок, миловидная такая, неловко как-то на диванчике кожаном сидит, скорчившись. Я сразу все понял, зачем я нужен: лицо у нее измучено, больное лицо. Шевельнулась, и, видать, боль захватила, даже губу, бедная, закусила.
— Вот жена моя, — тяжело он говорит, вижу, как и он мучается от ее болезни. — Поскользнулась в прошлом году, ударилась спиной… Второй год и мучаемся с ней. Болит, Насть?
Та не ответила. А Львов теребит пуговицу на шинели, напряженно на меня смотрит — ну, давай, знахарь?
Вздохнул я, встал рядом с ней. Смотрю.
Долго смотрел. Это я мысленно прощупывал весь ее позвоночный столб. И нашел наконец место… вот… меж пятым и шестым позвонком, смещение там межпозвонковых дисков, в поясничном отделе… да седалищный нерв защемлен. Все ясно, что делать-то надо.
