Знал он, что конец стрелы над запреткой висит, вот и дойдет он, а там до свободы совсем немного. А там он подпрыгнет и полетит, полетит. И приземлится уже на воле. Долетит. Вот Филин же долетел, а я что, рыжий? Долечу.
Ветер шумел, внизу летали огни, летел снег.
Запел Володька, не от страха, а от свободы. Все, ничего было не страшно, настрашился…
Назад вернуться он уже не сможет, и он это знал и был рад этому. Никуда не надо уже спускаться, не идти в барак, потом в изолятор не идти, потом… Никакого — потом. Все.
МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ. ЛЕБЕДУШКИН
И так мне свободно стало и хорошо, и шел я куда не знаю. Только знал, что возвращаться уже не надо… И тут будто ударило что-то в грудь, аж пошатнулся. И в руках что-то черное… Васька! Да это же Васька живой, сидит на руках и ножкой своей железной постукивает мне в грудь, будто говорит — ты куда, стой, брат…
Как пелена с глаз спала. Огляделся — стою на стреле, вот-вот упаду, холодно, голый по пояс, Васька на руках. Куда это я шел, Боже?
ВОЛЯ. ШАКАЛОВ
Очнулся я, на вахте лежу. Как пьяный.
— Шо? — спрашиваю.
Все понимаю вскоре: эта сука Лебедушкин опоил меня вместо чая отравой, снадобьем каким-то. Еще щерился, урод, — пей, мол, дядя, чаек наш, с анашой. А я, дурак, не поверил ему… Вот сука-то какая… Все улыбался мне.
Встал я, побежал в кочегарку — убью, думаю!
Туда заскочил — никого. Кричу — выходи, курвы! Тут я чую — блин, газ же идет, кто-то вентиль открыл… Вот это да. Закрутил я вентиль. А если б закурил кто там, долбан бросил? Вот это да…
Тут дверь наружная скрипнула за моей спиной, оборачиваюсь… О, мамка ридна! Заходит… черт! С испугу мне и хвост, и рога померещились… Я с места запрыгнул на котел, мечусь, не знаю, куда дальше деваться… Сразу вспомнил бабушкину молитву, что меня в детстве учила… крещусь. Заорал… А бис топает ко мни все ближе… бельмами страшными лупает… И вдруг балакаит мэни, як москаль:
— Гражданин прапорщик… спасите, замерзаю…
Я еще пуще заорал… трубу в руки схватил. А потом пригляделся, а это поп вись в саже, голый… по крестику на груди угадал… А он пал и лежит… Я его скорей в баню, кожа уж похрустывает… теплой водой отливать, реанимировать.
— Дэ ховався?! — ору.
— На Небе…
Дурдом…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Тихонько спустился Лебедушкин, взглянул осторожно в раздевалку бани. Шакалов сидит верхом на совершенно голом и черном от сажи Поморнике, делает ему искусственное дыхание. Старик хрипло поет псалмы.
Володька закрыл быстро дверь, постоял, прислушиваясь. Он испугался. Всплыло все, что сейчас случилось: побег, поп, котел, стрела…
Вошел тихо и, когда Шакалов обернулся к нему, сделал виноватое лицо:
— Добрый вечер!
Шакалов зарычал…
ВОЛЯ. ШАКАЛОВ
Тут и Лебедушкин этот заявился, тоже глаза дикие, испугался, зараза. Я его схватил, кто, говорю, Зону взорвать хотел?! Лепечет что-то, обхезался от вида моего грозного… В общем, разобрались до ночи во всей этой катавасии.
А случилось вот что: Аркашка Филин, не смотри, что зад у него, как у того борова, решил полетать… орел нашелся! Ну, там его ребята-то тепленького враз взяли.
А вот дальше ничего не понятно… Дид почему-то в трубе оказався, Лебедушкин на стрелу крана башенного попал, потом газ открыл кто-то диду, он чуть не вмер… Загадки.
Из этого вывод один командование сделало: не перекрой я вовремя задвижку, взлетела бы котельная на воздух. Ну, поощрили, конечно, часы, сказали, к празднику будут, а пока благодарность с занесением в личное дело и ходатайство о повышении очередного воинского звания. А то я уж столько лет прапором хожу, мне пора и старшим прапорщиком стать, и по выслуге, и вообще… пашу как лошадь.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
История, конечно, запутанная, что там случилось в ту ночь? Ясно одно Филин уходил неудачно, что-то не рассчитал, непонятно. Услышали солдатики треск веток, мороз ведь, звук несется за километр, тень его засекли летящую… Далеко не смылся Филин, где-то метров восемьсот от запретки по воле и пробежал Аркаша…
Зона же на следующий, последний рабочий день сама не своя стала — вся ходуном заходила. Не из-за Филина, нет, просто накопилось все — смерти безвинные, побеги… Какой-то поток злости заходил-забродил по баракам, будоража людей.
ЗОНА. МЕДВЕДЕВ
Я чувствовал по настроению, по глазам зэков — будто волчье бешенство привили за прошедшую ночь сотням людей. Засверкали глаза, желваки по скулам заходили, необязательность в выполнении приказов появилась… Не уходил дотемна.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Старый служака Медведев точно почувствовал изменение общего настроя Зоны.
Если горную лавину не предвидеть заранее, если не определить точно, по какому склону и куда хлынет стремительный снежный поток, сметет он все на своем пути. Если возможности нет направить эту стихийную разрушительную силу в определенное русло, она может натворить много бед… Но как понять, откуда прорвет Зону на этот раз?
ЗОНА. МЕДВЕДЕВ
