В руках Лебедушкина появился крюк с леской, к ней был привязан канат со стальной кошкой. Пантелеймон Лукич с удивлением и ужасом следил за их приготовлениями — решительные эти люди все уже продумали.
— Давай, батюшка… — кивнул Лебедушкин в дверях. — Бог простит тебя за предательство, я зла не помню…
И затопали вскоре шаги их на крыше.
ЗОНА. ФИЛИН
Дело-то нехитрое надо было сделать, и сделали. Лебедь с разбегу бросил крюк с привязанной к нему леской в сторону близлежащей сосны, что была уже за запреткой. Потянули на себя и быстро стали прокручивать свободный конец. За леской завился по воздуху канат. Выбрали на себя всю лесу и заменили ее канатом.
Вот и тропка к воле готова — только шагай, лети то есть.
Натянули канат покрепче, морским узлом привязали к толстой трубе котельной.
Все. Можно идти.
Тут только страшно стало. Где там эти хмыри, на вышках? Может, уже увидели наши приготовления и только ждут, когда двинемся? Скворечники эти будто ближе стали, видно, как в них покуривают автоматчики, голоса даже их слышу. Кто из них пулю мне всадит, какая сука, думаю…
Вот она, свобода — кусок сала в мышеловке, потянулся, а тут тебе по лапе щелк, и в бок свинцовым наказанием. Как расстрел. Идет человек, а куда идет? Хлоп — и дырка в голове.
В царское время так и называлось — примерное наказание свинцом. Вот и мне сейчас так же… Но там еще можно прошение о помиловании написать, дают возможность, а уж потом в "исполниловку" ведут… А тут — чукча какой-нибудь всадит тебе, покурит потом над телом да сигаретку на твое благородное лицо бросит и плюнет туда… Бррр…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Добавлю.
После расстрельной камеры, "исполниловки", после осмотра врача и прокурора, подписания бумаг, что никогда не увидят родственники убитого, труп его отвезут на кладбище, а там тихо зароют в землю, без могильного холма, без таблички именной, словно и не было человека. Потом направят в суд на зеленом бланке официальное подтверждение о факте смерти.
Все. Как не было человека.
НЕБО. ВОРОН
Ну, как же вы любите условности все эти, связанные с бренными вашими телами… Ну, вот какая разница, где ж похоронят вашего страдальца, душа-то его уже далеко и смеется над вашими потугами…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Как вы сами понимаете, я даже не хочу спорить с вами на эту тему, и вы сами отлично знаете почему… Я не хочу вас обижать… Человек должен быть захоронен, и память о нем — это не менее важно, чем его жизнь.
И закроем эту тему, пока я не наговорил вам чего-нибудь резкого… Вы живете рядом с людьми, а нас почти не знаете… Только не говорите банальности — "а за что вас любить?". Попробуйте сделать что-нибудь… доброе, а рассуждать мы и на земле умеем…
ЗОНА. ФИЛИН
Ну что, решился я наконец… Монтажным ремнем себя опоясал, пристегнул к канату. Смотрю — руки дрожат. Может, не надо? Лебедь торопит, не дрейфь… я его послал. Ладно, думаю, Аркаша… за Неаполь, за Москву твою, за свободу, будь она неладна, куда ж от нее, суки, деваться?!
Ну, и прыгнул я…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
…И ничего с Аркашей Филиным не случилось. Прогрохотал на весь свет ролик, на котором он катился, и слушал этот гром, затаив дыхание, Лебедушкин, поочередно поглядывая то вправо, то влево — на вышки.
Канат выдержал дородного Аркашу, но крюк был зацеплен за высокую сосну, и парить Филину предстояло долго — далеко стояла та сосна…
Смотрел в улетающую его спину Лебедушкин и гадал: выдержит? не выдержит? сорвется?
Сам гнул эти крюки кувалдами и не раз примеривался ими к сосне этой. Вот и свершилось. Хватит. Впереди воля…
ЗОНА. ЛЕБЕДУШКИН
Хватит. Не знаю, одобрил бы Батя или нет затею нашу с Филиным, но у него своя жизнь, нет никого в ней. А у меня мать… была, и должен я хоть проститься с ней, а то так и загнешься в Зоне… Ах, сучара засосанная!..
Нехорошо. А я-то — кто?.. Такие сны вижу, что никакая… Тьфу, аж дух замирает.
Когда рядом хоть немного побуду, уже дело. Пойду до нее, может, простит за все… Я-то ее, считай, простил. Знаю, не своя была у нее воля… Придет время — и с шакалом Волковым рассчитаюсь, и с волком Шакаловым.
Поймают — нет, не знаю, даже не думаю об этом. Об одном душа болит убежать отсюда, а там — будь что будет.
Хватит. Жизнь одна.
А злоба осталась — на весь мир. Будь моя сила и власть — прежде бы себя порешил. Башкой в стену — черепушка на пять долей. И кровищи ведро…
Жизнь одна…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Хруст веток был столь силен, что обернулись на него на всех вышках.
Аркаша бежал — но уже стреляли.
Филин бежал — но уже звонили.
Падая, откатывался он от пуль — но уже была близка погоня, уже кричали рядом…
А Пантелеймон Лукич все стоял у окна и молил Бога, чтобы все кончилось удачно у беглецов. Только б не заблудились, не замерзли в тайге…
РЯДОВОЙ КРОТОВ (через 15 лет)
