Высунулся я, и тут мимо солдатик хиляет, что на крыше следы смотрел. Косанул глазом, а я смеюсь. Следы-то он разглядел, конечно. И смотрит на меня, не уходит, будто решает, как поступить.
— Что? — говорю, а у самого голос дрожит.
Все. Замели. Заложит он, конечно. Убили Филина там или поймали, какая мне разница…
Вот и мне соучастие припишут. Он-то не заложит, Филин, а этот ссыкун красноперый сдаст…
Вон как выскочил. А тут поп этот с ключом суется.
— Лезь, — говорю, — сюда! Лезь, сука старая! — Полез. Стукнул я его ладонью по стриженой голове: сиди тут. К утру котлы чтоб сделал, понял?! кричу. Что на меня нашло, как глухой стал, сам себе кричу и не слышу. — Так, говорю, — Поморник! Будешь теперь Смертниковым! За подлость твою наказываю тебя!
Хочет он вроде что-то возразить, а я его снова кулаком — вниз. Упал на дно.
— Я тебе устрою преисподнюю при жизни! Все здесь у меня смешалось — и побег этот неудачный, и жизнь моя переломанная…
Поднял тяжелую крышку люка, закрыл отверстие, накрутил гайки на болты.
ЗОНА. ПОМОРНИК
И смеется, как полоумный. Будто бес в него вселился.
— Не шуткуй, — говорю, — не шуткуй… Я же задохнусь.
А он хохочет.
— Сейчас я, — говорит, — тебе еще газ включу! Расскажешь, может, гад, как анашу мою Львову сдал!
— Володя, не так это все было! — кричу.
Не слышит.
— Мне, — говорит, — рассказали, как ты сам на стол ему выложил. Все исподтишка, иуда! И сейчас на вахту звонил, пока мы собирались! Опять заложил, сознавайся, сука! Горящей паклей крыс сжигал и тебя сожгу, не задумаюсь даже! Хана тебе, батюшка!
Тут уж я ужаснулся.
— Святой крест! Не предавал я! Куда там…
— Чуешь, — кричит, — газ пошел? Душегубка тебе будет! Мне терять нечего! Мамка умерла! Побег пришьют все одно! Ты и заложишь первый! Обрыдла ваша сучья порода! Горите!
Запах газа усилился, чую, не шутит.
Я трусы снял, приложил их к носу, чтобы через них дышать, все же послабка. Потом помочился на них и повязал на нос. Запах стал сладковато-удушающий, уж и шипение я услышал того, что меня убивает…
— Володенька!
Орет где-то уже далеко.
Полез я в дальний угол котла, к дымовой трубе, вырваться через которую было почти невозможно, я понимал, но что делать-то?!
Втиснулся через дымоводы я в трубу, ощупал ее изнутри и уцепился за приваренные железные скобы, лесенкой уходящие вверх. И все же газ этот гонит и гонит меня ввысь, карабкаюсь, плачу, разрываю пальцы. Коленями голыми стукаюсь о металл, ползу, как улитка…
Знаю — только искры одной хватит, чтобы я в головешку здесь превратился. Ползу… А что он там удумал?
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Человек уползал от смерти, пытаясь отдалить ее, и голос его убийцы становился каждое мгновение все страшнее: труба, как камертон, настраивала его на более высокую ноту, и вот уже напоминал он колокол. И звук его будто был знаком Лукичу.
Вдруг ему почудилось, что мальчишкой поднимается на колокольню родной церкви… Спешит, слышатся уже пасхальные звоны…
Да, вот… стопудовый… а вот поменьше, и еще меньше, будто переходит звонарь от одного к другому, и вскоре должен зазвучать самый желанный маленький, с волшебным малиновым перезвоном…
И вот уже тянется к маленькому колокольчику, а рядом отец, и говорит он:
— Ничего, сынок. Отобрали землю — вернут. Придет время, Пантюша, церквы восстановят и паспорта дадут. Наши корни крепкие…
И это придало неведомые силы… Снизу гонит теплый воздух из основного котла… И вылез Поморник из высоченной трубы прямо к Небу. Жадно хватает ртом холодный ветер, приходя в себя. Руки и ноги противно дрожат. Лукич грудью лег на верхний край трубы. Далеко внизу распахнулась в огнях промзона. Маленькими тараканами бегают солдатики, отчетливо слышны их голоса. У Поморника от слабости и высоты закружилась голова, и он поднял глаза вверх. Над ним близко горят звезды. Он перекрестился дрожащей рукой, силясь разглядеть в мириадах вечных светил Престол Творца… и хриплым, плачным голосом воззвал:
— Гос-споди-и! Помилуй мя… тяжек грех мой отступничества… Сыми меня отсель, все осознал я, все! Заступница, Богородица, помилуй мя… заступись за душу мою заблудшую…
Мерцают в мокрых глазах лучистые звезды, слезы текут по щекам… И вся пропасть его грехов открылась старику: целительство, пьянки, блуд, деньги, измывательства над женой, и еще много чего вспомнилось… И Поморник испугался… Сейчас упасть с трубы и погибнуть он не мог без покаяния, не отмолив все грехи. Надо было спасать душу… И как же надо молиться, чтобы Господь простил ему?! И отмаливать надо тут, на Земле… живым. Этот испуг влил в него такие силы, что Лукич шустро вылез из тепла трубы и стал спускаться по наружной железной лестнице. Морозный ветер жжет тело, коченеют руки и ноги, но он упорно хватается за жизнь скрюченными пальцами, спускаясь все ближе к родимой земле…
ЗОНА. ЛЕБЕДУШКИН
Все. Теперь уже никуда нет возврата — ни вперед, ни назад, никуда, везде пути я себе отрезал… Как вот только умереть, чтобы не здесь. А, вот…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
И выскочил Володька, полураздетый, на улицу, и полез на кран, рядом стоящий, и быстро долез до стрелы, и ступил на нее. И пошел.
