— Исключить из СПП! — кто-то крикнул. И поддержали многие. Проголосовали единогласно.
Этот обиделся, что-то по-узбекски говорит, матерится, видать.
— Ты, может, по-русски не понимаешь? — спрашивает Поморник, человек Божий, ему бы все найти возможность человека выспросить.
— Все он понимает, как жрать в столовой — первый бежит, — тут вдруг голос подал Володька Лебедушкин. — Гоните его из отряда. От него прет, как от параши, потому что не моется. Я не знаю, что он там у вас в бане делает, но прет дерьмом от него страшно!
Заржали тут все. Уларов покраснел, опять матерится.
Поднялся Дикушин:
— Ты, Закир, дурака не строй тут: "не понимаю"… Лебедушкин прав. До того дело доходит, что вон намедни ребята его силком в душ затолкали да со шланга поливали, выскочить не давали. А что делать, если не моется! В рабочем так и помыли…
— Так я заболел! — крикнул вдруг Уларов. — Замерз ведь. Совсем дурак! показал он неизвестно на кого. И снова все заржали.
Уларов заплакал.
НЕБО. ВОРОН
Печалиться надо, а не смеяться. Не моется этот бедный человек по той причине, что Джигит обещал лишить его муж-ской чести, и оттого боялся Уларов заходить в баню, ведь именно там это с ним и должны были проделать. Угроза была давно, и Джигит забыл уже свое обещание, но у Уларова остался страх бани, и он не мог побороть этого в себе; и надо бы мыться, а боялся. Знал, что не выдержит этого унижения, может с собой покончить…
ЗОНА. УЛАРОВ
Джигит почему так стращал меня? Проиграл я ему в карты. А чем отдавать? Попой своей, говорит, отдать, чурка. Я говорю — не дамся! А Джигит смеется: не заметишь, говорит, как в бане обмарусим… Так я испугался. Хожу все время, гляжу, нет ли рядом этих козлов, что опозорили земляка моего — Саида Кайранова, он тогда на запретку кинулся, током убило его, хороший парень был, из Самарканда. Ведь меня на воле ждут две жены и одна невеста. Да и таджик со мной сидел, говорил, Джигит со своими петухами всю Зону держит за долги, может на любого натравить. Страшно, да?
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
И дали немытому "азияту" для начала пять суток изолятора. Мамочка предупредил, что теперь если будут пропускать архаровцы из нашего отряда занятия в школе, из барака вынесут на вахту субботний телевизор — последнюю нашу усладу.
Под конец заметил, что если Кроха еще раз уронит в школе ручку на пол и будет ее искать полчаса, а на самом деле заглядывать под юбку пожилой Марии Ивановне, которая ему втемяшивала знания о Пушкине, то он будет доучивать "У лукоморья" в штрафном изоляторе, а заодно изучит и "Во глубине сибирских руд…".
Табуретки задвигали, зашаркали сапожищами, подались все курить на улицу. Утопал Мамочка, Володька ушел, а я все сидел и сидел, боясь встать.
Что, теперь я — сука, активист, подлая тварь?
Но я же не с теми, кто хочет подставить, сгноить моих товарищей Гоги, Володьку, Дрозда-балабола. Я с теми, кто им помогает.
Кто я, за кого я?
ВОЛЯ. ДОСТОЕВСКИЙ
Батя, изнуренный за эти долгие минуты душевной борьбы, словно долгие смены пахал на самой трудной, вымотавшей все силушки работе, почувствовал — глаза. Кто-то смотрит на него.
И увидел вдруг на ветке за окном знакомый силуэт.
Не понимая происходящего до конца, встал, открыл форточку, и… ворон…
…и ворон, его ворон…
Васька, ворон…
Ловко протиснувшись в знакомое отверстие, мягко взмахнул крыльями и сел на плечо окаменевшему от неожиданности хозяину.
Квазимода боялся сдвинуться, потому что это могло все разрушить — видение исчезнет…
Но видение, так дурманяще пахнущее лесом и волей, знакомо повело клювом по забывшей его шее и легонько стукнуло по плечу железной своей ножкой-костыликом, будто пробуждая хозяина и подтверждая — я, я это, здравствуй…
И тогда испуганный, вспотевший, растерянный, огромный страшный мальчишка, затаив дыхание, повернул чуть голову к тому, чего не должно было быть, но существовало, и тихонько выдохнул остановившийся в легких воздух, и тихонько дунул на хохолок птице…
Васька…
И, увидев, что ее признали, птица вновь вспорхнула с плеча в спертый барачный воздух и наконец — каркнула, больно-знакомо и привычно резко: кар-рр!
НЕБО. ВОРОН
Здравствуй, человек по прозвищу Квазимода, я вернулся к тебе, и пройдем наши мытарства до конца.
ВОЛЯ. ДОСТОЕВСКИЙ
А я продолжу рассказ об этой замечательной встрече…
…И стояли ошарашенные зэки в дверях, глядя на заплаканного нового бригадира, и Володька, застывший среди них, растроганный, смотрел, разинув рот, и верил и не верил в то, что видел…
— Вернулся… — сказал Батя всем.
Володьке, Ворону, Мамочке, этим непонятливым своим сотоварищам, Небу вечернему за окном, своей покойной матушке, Надежде Косатушкиной и жене Мамочки Вере, и дураку Шакалову…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
