И для них в первую очередь на это пошел, не для себя. Ну а то, что думали — не соглашусь надеть я повязку, так я и сам не думал, что так легко ее надену… Но — меняется человек, чего меня вчерашним метром мерить-то? Живой я.
Козлом я для кого стал? Хорошо, пусть только он мне это скажет. А я возражу. Бригадир — да, но не козел. И все, точка, дело сделано.
А Володька вчера, когда собрание уже заканчивалось, обернулся в дальний угол и громко сказал:
— Батя своих не сдаст. Главное — человеком быть, а кто в этом сомневается — глотку перегрызу.
И так это по-мужски, твердо у него получилось, у моего друганка непутевого, сиротинки, что прямо разлилась у меня по сердцу теплота. А в углу замолчали — испугались.
Ухожу я садиться в машину, а тут Шакалов привязался.
— Где ж тогда отличительный знак, бригадир? — кричит.
Показываю ему рукав — вот она, планка красная бригадирская, что вам покоя не дает.
— А почему черная бирка? — опять кричит. Смотрю, точно — нагрудный знак с моей фамилией пока черный.
— Не успели написать…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
А Шакалов уставился на этот красный кусок материи, как бык на мантию матадора, аж рот раскрыл. Волков же с трудом сдержал себя, чтобы не сорвать с Воронцова этот лоскут, что теперь окончательно их разделил со строптивым зэком…
— Может, сорвать, товарищ капитан? — нашелся Шакалов, видя недовольство лоскутком и вышестоящего начальника.
— Не знаю, на планерке об избрании не говорили, может, и надо срывать… задумчиво произнес Волков, разглядывая напрягшегося, громко сопящего от своего бессилия и унижения Квазимоду.
И сорвали б, если бы приметливый прапор в этот миг не увидел в последней проходящей пятерке неестественно выпяченный бок под телогрейкой одного из зэков.
— Э-э-э! — радостно и призывно крикнул он. — Вон тот, рябенький шкет, ко мне, голубчик!
— Крохалев, — пригляделся Волков.
Ленин — а это был он — часто-часто заморгал расписанными веками и несмело подошел.
— Ну, и что у тебя под бушлатом, хлопец? — не зло спросил Шакалов.
Шут вытащил большой газетный сверток, в котором оказалось полбуханки хлеба и большая стеклянная банка.
Банка тотчас умелым броском Шакалова улетела в железную бочку для мусора, сиротливо звякнув там.
— Чифирь вот тебе, — удовлетворенно протянул Волков.
— Хлеб возьми, — великодушно разрешил Шакалов, брезгливо после банки хлопнув ладонью о ладонь, пропустив мимо ушей вялую реплику капитана о том, что вывозить хлеб на объект запрещено. — Пусть…
— А воду из чего пить? — возмутился Ленин.
— Марш в строй! — рявкнул на него Волков. — Из козлиного копытца, из чего… И хлеб надо отобрать.
— Да ладно, товарищ капитан, — протянул Шакалов — Бывает ведь, что с утра аппетита нет, а день длинный…
Волков посмотрел на него, видимо вспомнив свой завтрак, а я, стоящий рядом в замерзающей шеренге, представил себе его завтрак.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Машины с зэками тем временем повернули в сторону трассы. Шакалов со своей доской важно удалился на вахту, чтобы до нашего возвращения предаться размышлениям о своей роли в перевоспитании зэковского континента. Металлические ворота медленно покатились до упора и надежно закрыли Зону.
Хотя я и выбрал раз и навсегда позицию стороннего наблюдателя, но бывали моменты, когда, кроме ежедневной выматывающей работы, мне вдруг предоставлялась возможность вспомнить, что я рожден не только для того, чтобы кидать целый день бетон на пару с Лениным или Лебедушкиным…
Такую возможность мне дал новоизбранный бригадир. Однажды после обеда Батя, относившийся ко мне с некоторой подозрительностью, но тем не менее со сдержанным уважением, пригласил меня к себе в бригадирскую.
— Вот что у нас на полигоне творится, — вздохнув, прихлопнул он рукой по бумагам, лежащим на столе. — Сам разобраться не умею, но вижу — непорядок. Помоги, если сможешь.
— Попробую, — уклончиво ответил я, польщенный вниманием к моей скромной персоне.
— Попробуй, — не мигая, уставился он на меня. — Ты все равно бумажками вечерами загружен… У тебя же образование…
Я взял папку "Расценки".
— А вот — нынешнего года, — вынул Батя другую стопку из стола. Домостроительный комбинат получает по прошлогодним расценкам, а мы по новым. Вот тут у меня и ум за разум заходит, — жестко добавил он.
ВОЛЯ. ВОЛКОВ
До планерки было еще рановато, и я пошел в штаб, к себе в кабинет. Вот ведь как… Стоило мне только недельку с гриппом проваляться, а тут уже какие перемены…
Этого подонка бригадиром сделали…
Всем своим существом я ненавидел этот мир, который судьба мне поручила охранять, и сила этой ненависти очень помогала мне в работе. Я заметил, чем больше я зэков ненавидел, тем результаты мероприятий лучше. Они признают только силу и ничего, кроме силы, как в волчьей стае…
А то, что они "перевоспитываются", — это все бабушкины сказки, сколько я перевидал этой блатоты и ни одного "перевоспитавшегося" что-то ни разу не встретил.
