Только сейчас он понял, что не ранен, что выжил в этой страшной и быстрой игре со смертью и слабость его — иного рода, сердечная. И только сейчас начал искать по карманам вечно теряющиеся свои пилюльки. И снова не нашел. И виновато смотрел на прапорщика, показывая на рот…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
Они меня несли, неловко, спотыкаясь, я хорошо помню, до машины. Втащили в кузов, а ног-то я не чувствую, и плывет, плывет все… будто засыпаю. Больно тоже, но болит не одно место, а вся спина, и грудь, и голова, весь… И Волков тоже лежит в кузове, только хрипит… Когда качать меня начало на колдобинах, я будто проснулся, высветилось все — солдат молоденький и прапор на меня испуганно смотрят, и Володька, Володька рядом стоит на коленях и плачет.
Я ему хочу сказать, чтобы он не плакал, но почему-то не могу, ссохлось все во рту, будто не мой и рот уже. И думаю: видать, умираешь ты, Квазимода.
Зачем, вот только не пойму. Почему?..
Машина заглохла по дороге, прямо под тем высоченным дубом… И тут очнулся Волков и приказал прапору поднять его повыше… захлебывался кровью… меня солдатик тоже чуток поднял, подложили ватник.
Тут зовет меня кто-то как из тумана: Иван! Иван!
Я повернул голову… Волков лежал на боку и с кровавой пеной на губах, совсем другой… Хрипит чуть слышно:
— Ива-а-ан! Прости… прощай… ухожу…
— Бог простит… — а сам на голый дуб смотрю… На самом юру бьются на ветру два сухих резных его листа… и вот оторвались от родимой ветки и полетели… А вот воронок мой летит и черными крылами застит небо… Горячая тьма…
НЕБО. ВОРОН
Два резных листа… сквозь горячую тьму… Умирают под своим родовым древом два русских мужика… Ради чего, зачем они бились друг с другом, эти два сильных человека. Они могли нарожать по дюжине детей, строить дома, пахать землю. Но возжелал один из них легкой жизни и получил тяжелую, а второй власти, денег и исполнения алчных прихотей стервы жены. Останется она теперь в нищете и забытьи, с вонючим псом и котами…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Медведев сидел на скамейке и пытался мучительно вспомнить, что же случилось вот только сейчас там, в сумеречной мастерской.
Сознание подводило его, он с трудом воспринимал действительность, хотелось одного — лечь и лежать…
ВОЛЯ. НАДЕЖДА
Я очнулась от сна в испуге, ощущая, что рядом со мной кто-то лежит… Я только что ласкала этого человека, жалостливо гладила ладошкой рубец шрама на его лице… В полусне-полуяви я все еще ощущала его рядом на кровати, боясь шевельнуться во тьме. Осторожно двинула рукой… и коснулась стены. Нет никого… Странно, помнился даже стон его… он застонал от боли… Я резко встала, подошла к иконе в переднем углу и перекрестилась… Что за сон? Явь ли? И еще из сна явилась какая-то красивая женщина в черном, она плакала… она молила меня поспешить к Ване… осеняла меня крест-ным знамением… Кто она? Вдруг за окном близко каркнул рассветный ворон… Я вздрогнула… И тут все мое существо охолонуло такой бабьей тоской, такой жалостью и любовью к этому человеку, что слезы брызнули из глаз. Вынула из-за божницы его письма, включила настольную лампу, начала их перебирать, читать… и тут поняла, что с ним беда! Он зовет к себе… Что-то стряслось… Посмотрела на ходики — пять утра… Автобус в город проходит через полчаса. Как сумасшедшая заметалась, собрала сумку, разбудила отца:
— Все, батя, я поехала!
— Куда?
— К нему… За Федей пригляди, скажи в правлении, чтобы отпуск сдвинули пораньше… отработаю.
— Не суетись, что стряслось, — отец лежал под одеялом, коснулся ее руки, как на пожар…
— Зовет он меня, приснился…
— Раз зовет — езжай… Это серьезно. Вся в мать душой… Она столько побирушек кормила… в госпитале меня нашла и выходила… Езжай… Быстрей, на автобус не поспеешь… С Богом!
ВОЛЯ. МЕДВЕДЕВ
Ночью домой позвонили с вахты, приехала к Воронцову женщина. Я помолчал и спросил:
— Сказали уже ей?
— Пока нет…
— Не говорите ничего, проводите ко мне домой.
— Что там опять? — шевельнулась во сне Вера.
— Вставай, мать… Разогрей че поесть. К Воронцову приехала Надя… Сейчас приведут. Ей спать негде, переночует у нас… Утешь ее, ты уж постарайся по-бабьи…
Она робко переступила порог, поздоровалась. Солдат поставил сумку и вопросительно взглянул на меня.
— Спасибо, что проводил… свободен. Проходи, Надь, раздевайся, будь как дома.
— Что с ним?! Где он… Я ведь чую… Василий Иванович!
— Плохо, Надь… мужайся, погиб Воронцов, спасая офицера.
Ее так и шибануло о косяк двери. Задрожали губы и хлынули слезы…
Вера обняла ее за плечи, увела на кухню. Когда Надя чуток пришла в себя, уверенно проговорила:
— Я его заберу… похороню рядышком с его мамой. Это можно?
— Можно еще. Я утром позвоню в больницу своему другу главврачу и дам распоряжение, чтобы выдали урну…
— Как… урну?
— Его кремировали в морге, так мне сказал главврач. Он мужик мировой… Хирург от Бога, а ничего не смог сделать… Волков умер еще в дороге, а с Иваном возился пять часов… на операционном столе и скончался он, не приходя в сознание. Потерял крови больше трех литров… Я сам душой изболелся, как сына потерял… Все! Ужинать и спать!
