— Какой ужин, кусок в горле стрянет вторые сутки… Даже в самолете не могла поесть.
Вера увела ее в зал укладывать… Я курил на кухне папиросы, одна за другой, запивая сердечными каплями, пока Вера не хватилась и не отобрала пачку. И чую, тоже глаза мокнут, теперь уже о душе этой женщины… Это какое же надо большое сердце иметь, чтобы заочно, увидев мельком всего один раз страхолюдного Квазимоду, так полюбить и убиваться… Господи-и… Никто в мире не сможет стать рядом с русской бабой по высоте души… Никто…
ВОЛЯ. ГЛАВВРАЧ СОКОЛОВ
Она стеснительно вошла в мой кабинет и скорбно застыла у порога. На голове черная косынка, глаза опухшие, губы покусаны…
— Проходи, Надя… Он звал вас во время операции… Проходите…
Не надо было этого говорить, старый дурак, зарыдала. Я подошел, обнял ее за плечи, погладил по голове, усадил на стул и долго разглядывал, раздумывая, и наконец решился. Встал, замкнул изнутри дверь на ключ, вернулся в свое кресло и отключил телефон.
— Где он… урна. Можно забрать?
— Забрать можно, но при одном условии…
— При каком?
— Мой друг Медведев рассказал его судьбу… Сегодня десятое ноября, День милиции, — старик хирург взглянул на настенный календарь, — Медведев только что звонил мне из Зоны, начинается бунт… Я отсидел там двенадцать лет после войны… и сердце кровью обливается… Может все кончиться трагедией… я чувствую этот запах смерти… Так вот, ему о бунте ни слова, попрется туда.
— Кому — ему?
— Иван жив, он у меня дома…
— Как жив?! — вскочила она, опрокинув стул.
— Я сделал невозможное… я все же полевой хирург, и практика у меня на фронте была уникальная, еще не таких спасал. И все же он умер в конце операции… Увезли в морг… Я сообщил об этом Медведеву. А через сутки я был на вскрытии в морге, подошел в дальний угол к нему… смотрю и глазам не верю. Простыня на груди шевелится… дышит. Чудо какое-то! Всех разогнал… Сделал уколы, перешил раны. А ночью украл! Засунул в свою машину и привез домой. В Зону сообщил, что труп кремирован… Что будем делать?
— Поехали, поехали к нему, скорее! — Глаза ее сияли… — Спасибо вам… я… я вам сальца пришлю деревенского…
— Пришли, сальцо я люблю, — рассмеялся я. — Вот что будем делать, — встал и походил по кабинету, — я уже все предпринял за эти две недели. Умер у нас один бродяга… я проверил через друзей… Детдомовец, вербованный сюда на стройку… Родни нет, документы в ажуре. Местный умелец, бывший мой корешок по лагерю, который и сейчас из простой газеты червонцы делает, и никакая экспертиза их не отличает от настоящих, мне ксивы чуток подправил, влепил новое фото Ивана. Все чисто…
Только теперь у него другая фамилия… Имя осталось такое же, отчество вписали "Максимович". Забирайте! Поезд ночью, подвезу сам к вагону на машине. Слеплю все справки и направления, что везешь его в санаторий на лечение после несчастного случая на шахте. Согласны?
— Да…
— Подумайте… Если об этом узнают, нам обоим не сносить голов… Я старик, а вы молодая… вам еще жить да жить…
— Да! Да! Да! Я согласна!
— Молодчина! И где он тебя откопал такую? Мне вот не повезло. При родах померла с ребенком. А меня уже арестовали тогда. Всю жизнь бобылем. Да и кто бы стал со мной жить при такой работе, днюю и ночую тут, в больнице… А завидки берут… Сейчас обед, поехали ко мне… Им я его не отдам!
— А Василий Иванович знает?
— Нет.
ВОЛЯ. НАДЕЖДА
Мне кажется, что машина ползет как черепаха… Останавливается… Я как во сне… Идем по лестнице… Щелкает ключ в замке… Захожу в квартиру, пахнет лекарствами… Никого… И вдруг из кухни появляется красивый, высокий мужчина… Я не угадываю… Замираю… Это не он… шрама нет… чистое лицо, только царапинка по щеке… Густой темный волос на голове…
И тут! Я вижу глаза… глаза его… Боже! Бросаюсь к нему… слезы… слезы… целую его лицо… пахнет лекарствами… как сквозь вату слышу голос Николай Тихоныча:
— Осторожно, швы разойдутся…
Целую глаза его, волосы, они ползут под руками, и тут понимаю, что это парик… хохочу, как девчонка… Спрашиваю:
— А где же твой шрам, Квазимода?
— Это я его маленько подремонтировал, — кхекает за спиной Тихоныч, удалил рубец, — как хирург я не мог вытерпеть такого кощунства в своей профессии. Ну, вы тут хозяйничайте, а я поехал на вокзал за билетами… Счастья вам, голуби… Если родите сына… назовите Колькой… У меня детей нет… Все… Уехал…
ВОЛЯ. ИВАН БЕЗРОДНЫЙ
Мы сидим на тесной кухне и не можем наглядеться друг на друга. Надя гладит мою еще перевязанную руку… пальцы уже шевелятся, работать будет… Молчим…
— Больно было, когда рубец вырезали?
— Не помню… Очнулся уже здесь и без рубца, он мне его прям тут и удалил… заживает быстро, сам себя не узнаю… Паспорт теперь у меня на другого человека… ему, видимо, в детдоме дали фамилию — Безродный.
— Знаю…
— Что будем делать?
— Жить, Ваня, жить…
И тут, видя мою робость, сама обнимает меня и крепко целует в губы… еще… еще… шепчет:
— Родной, жалкенький мой… Ванечка…
