— Хорош лапшу кидать, — говорю. — Кацо, не трави душу. Айда домой.
А тот еще напоследок.
— Скажу, — говорит, — одно: дэньги дэлают всё. И даже свободу! А преступники те, кто наверху взятки бэрет.
Пошли, значит. А Володька все от Кацо не отстает.
— А наш отрядный, Мамочка, тоже берет? — спрашивает.
— Все бэрут. Нет такого, кто бы нэ брал. Вон, смотри, что Волков, опер поганый, вытворяет…
— Хватит! — Тут я уже рявкнул: — Мамочка не берет!
Затихли.
— Бать? — Кацо спрашивает. — А Васька твой не может крутануться по два рейса?
— Пока не пробовал, да и кто его там примет, надо ж еще одного человека… Он сейчас с этой плиткой сидит, нас дожидается.
— Понымаешь, дэнь рождения скоро, чай нужен. — Гоги смотрит просительно. Барыга мой в Зонэ запалился, купить нэ у кого, а чэрез вахту… сам знаешь…
— Посмотрю, — отрубил.
Сам-то знаю, как же его надрессируешь на две ходки? Не получится, Кацо.
Дошли до административного корпуса, там бригады выстраивались в колонну, ожидая съема с работы. Прапора отсчитывали зэков по пятеркам. Двинулись наконец. По бокам конвоиры, глаза бы на них не глядели, с овчарками слюнявыми, да крики их: "Подтянись! Не растягивайся!" Вас бы раз после работы так прогнать, посмотрел бы, как подтянулись…
— Ведущий, укороти шаг! Быстрее, быстрее! — Это молодой лейтенант выделывается.
Зло такое взяло, сил нет. Иду по этой утрамбованной тысячами ног дороге и думаю, сколько же мне топать по ней и смотреть вот на эти стоптанные задники чьих-то сапог?
Когда ж это кончится, Господи? На всех зло взяло — на Володьку, на себя, на Кацо, брехуна… Все у них там куплено: институт, должность… Тоже мне, еще один недовольный интеллигент выискался. Вот у него был дом полная чаша, а все одно воровал и воровал. Это же надо — на руках сотни тысяч рублей, килограммы золота, бриллианты. Казалось бы — живи, не растратишь за всю жизнь. Ан нет! Все мало и мало. Вот и рассуди теперь, кому отпущено на печке греться, а кому дрова рубить? Эх, хотя бы разок увидеть море, хотя бы глазком взглянуть на бескрайность эту и хлебнуть той соленой, с горчинкой воды, о которой только слышал…
Вот и дошли… Зона — вот она, рядом. Здесь, где трасса вливается в деревянный коридор, окрики конвоя затихают, и наступает долгожданная тишина.
НЕБО. ВОРОН
Я смотрел за хозяином, читал его мысли и поражался… Там не было рецидивиста… Они были полны светлой лирики.
…вот дуб, вековой и одинокий, за высоким забором — вечно он меня притягивает, этот корявый исполин. Каждый же день проходишь мимо, мог бы и примелькаться, ан нет — смотрю и смотрю, что-то в нем есть такое… если я разгадаю его, то утихнут мои тревоги. Тоска и боль исчезнут… надо постичь загадку этого дуба, и, может быть, спадет с души непосильный груз… Мы чем-то похожи с ним, но чем? И вдруг пошли откуда-то памятные с детства стихи, которые сами переиначились в мыслях на горький лад:
У лукоморья дуб зеленый,
Златая цепь на дубе том…
И днем и ночью мент ученый
Все ходит по цепи кругом…
"Златая цепь на нас обоих…" И печально вздохнул…
Голова колонны уперлась в железные ворота. Вознесся вверх колодезным журавлем полосатый шлагбаум, начался привычный отсчет — "пять, десять… пятнадцать, двадцать…" Люди жертвами Молоху падали в алчную глотку Зоны…
И сразу заметался в глумливом шмоне неугомонный Шакалов. Кого-то уводили в пристройку, чтобы раздеть догола и, поигрывая дубинками, смеяться там над мерзнущим беззащитным человеком, и непременно стукнуть его по закрываемому причинному месту, и заставить нагнуться, и заглянуть ему в задний проход, действительно ли ища загашник анаши или просто издеваясь — не поймешь… Изо дня в день вершили эту унизительную процедуру, имея неограниченную власть и упиваясь ею, и оскорбляя голых, и думая, что нет никакого Суда Господня и никто и никогда не вспомнит их издевки и зверские удары, пронзающие человека лютой болью, а насильников — сладостью власти.
Но… Властен Другой…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Вошел в кабинет Квазимода со вчерашним чувством, что все будет хорошо, майор не такой уж и сухарь служака, что делает все по Уставу. А значит, вопрос с Васькой может решиться просто и без начальственных истерик, по-человечески. Вот только как? Но вначале надо утвердиться — точно ли это тот офицер перед ним, из далекого пятьдесят шестого?
Но майор эту задачку решил сам.
— Садитесь, — пригласил приветливо зэка. — Вам когда-нибудь приходилось сопровождать в туалет офицера?
— Так это были вы? — хрипло убеждается в своих догадках Воронцов.
Майор кивнул:
— Так это я. Не окажись тогда на вышке умного полковника Рысакова, не сидеть бы сейчас нам с вами здесь.
— Да-а… — протянул Воронцов. — Только не понимаю, зачем тогда помощник прокурора крутил понт? Хотел показаться героем? — пожал Батя плечами.
— Возможно, и так… Лисин, его арестовали.
— За что? — удивился Квазимода.
— Он оказался не тем, за кого себя выдавал. А вот вы, Воронцов, скажите честно, не подумали тогда убежать? — Медведев пытливо прищурился. — Сегодня, когда прошло уже двадцать шесть лет, есть ли смысл скрывать?
