Майору вдруг стало жалко этого могучего человека, не осознающего своей дурацкой жизни, не знающего, куда направить силу, кому отдать ее на радость и пользу. Может, и не виноват он в этом?
— Птицу давно приручил? — тихо спросил после паузы.
Иван равнодушно пожал плечами:
— В прошлом году, подранком подобрал. Сама не улетает.
Медведев кивнул:
— Ну, ты же понимаешь… нельзя ее здесь держать, не положено.
Окаменелый Воронцов будто не слышал его.
— А что она в лапах все тащит? Сегодня видел… Чай, наверное? — осторожно спросил Медведев.
— Хрен, — без интонации бросил Воронцов.
— Сделай что-нибудь, чтобы она улетела… — не замечая подколки, мягко сказал Медведев. — Конвой увидит — пристрелит…
Воронцов чуть расслабился. Пожал плечами.
— Ну, чего молчишь?
— Чего? — разлепил губы Квазимода. — Ворон не перелетная птица, пробовал я его прогнать. Остался.
— И что делать?
— Не знаю. Может, сами отвезете его куда-нибудь подальше… И он не вернется…
Медведев кивнул:
— Хорошо. А с нарушениями как?
— Нарушения… постараюсь, больше не буду… — проворчал набычившимся мальчишкой.
— Ладно. Буду надеяться на твое слово. Иди…
Иван поднялся, сутулясь и отводя взгляд от майора, вышел.
ВОЛЯ. ВЕРА МЕДВЕДЕВА
Вот и мой… идет. Нет, он еще молодцом, и выправка есть, и пристает ночами, как молодой, а все равно… годы свое берут, вон и левую ногу подтаскивает, надо гнать в поликлинику на обследование; аппетит хороший, а это уже полдела… но вот молчит сычом, наговорится в Зоне с зэками своими, а для меня слов не остается… обидно.
— Вась?
Смотрит, как первый раз видит, значит, все о работе думает… может, ему выписать журналов побольше, чтобы отвлекался… да когда ему читать… только поужинает и засыпает в кресле перед телевизором… Спрашиваю с порога:
— Случилось что? Иль опять слова за вечер не проронишь? — Только плечами передернет, жалеет меня, про своих идиотов не рассказывает. — Ну, поговори со мной, может, легче станет, вон рука-то дергается от нервов.
Ожил вроде, смотрит и уже видит.
— Помнишь, — говорит, — город Краматорск? Я еще две ночи там у заключенных провел…
Как не помню… помню. Дети маленькие, а его в ту дыру заслали, квартиру не дали… Как перебивались, пока не получили… Сашеньке год был, я не сплю, молоко пропало, вышел боком этот Краматорск, название-то какое, созвучное крематорию…
— Сегодня встретил одного из тех… Он до сих пор сидит, представляешь? Жалко что-то мне его стало. Мужик как мужик, не скотина, как некоторые бывалые…
— А чего его жалеть? Если головы нет, кто поможет? Воровал? Получи…
— Да есть голова… Только поздно задумался о жизни своей…
— Вась, ты мне тридцать лет в голову втемяшивал, что к твоей пенсии преступников не будет… а им нету перевода… может, лучше баньку начал бы до ума доводить, отвлекись от них.
Кивает, соглашается.
— Костюм гражданский мне приготовь.
— Опять устраивать кого-то надумал, — догадываюсь. — И нужно тебе это?
— Нужно, нужно, Вера, — смиренно так отвечает. — Сразу двое их. Разом все сделаю, за день. Старый один из них, на него разрешение наконец получили на дом престарелых.
— Вот… только там их не хватало, людям старость портить…
— Да он безвредный уже, милая, ничего ему не надо.
— То-то они ему обрадуются… — злюсь я на моего Блаженного.
— Не обрадуются, — вздыхает он. — Вот директриса и слышать не хотела. Я три раза вопрос на комиссии в райкоме поднимал. Здоровая тетка, горлом все брала. Ничего, заставили.
— Вот слямзит он у этой тетки пальто, она тебе все припомнит, — охлаждаю я его радость.
Только рукой машет, улыбается. Блаженный, что с него возьмешь?
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Вышел Квазимода из кабинета Медведева, жадно хватанув ртом горклый воздух, поймал себя на мысли, что до одури хочется набить кому-нибудь морду, не боясь нового срока и последствий, ни о чем не задумываясь. Лишь бы выпустить накопленное в кабинете бешенство.
В голове творился полный сумбур. Откуда-то явилось и все сильнее утверждалось доверие к менту… Чушь собачья! Но Иван почуял этого человека своим ранимым нутром и с удивлением понял, что верит ему… Этот давний знакомый не подставит и не обманет. Подкупало, что старый майор донимал своей заинтересованностью быстрее выпустить на волю просто Ивана Максимовича Воронцова, похоронив тут кличку Квазимода… Осталось предчувствие, что у этого разговора будет продолжение и станет теперь дотошный служака предпринимать назойливые потуги сделать из него, вора, активиста, своего помощничка… Это, конечно, дохлый номер… Но майор пошатнул стену ненависти к поганым ментам… ибо сам был среди них белой вороной, что проницательный зэк понял сразу… Впервые за два десятка лет ошалело встретил человеческое участие, жалость к его исковерканной судьбе и готовность помочь.
В бараке царило приподнятое настроение. Лебедушкин бренчал на гитаре, собрав вокруг себя стриженную "под ноль" аудиторию, сейчас преданно внимающую воровской исповеди:
Я — медвежатник, крупный вор,
И суд пришил мне приговор,
А значит, век свободы не видать…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
