708 Сомнения Сталь понятны: среди европейских авторов, чья точка зрения почти наверняка была ей известна, многие оценивали размещение новой столицы на севере сугубо положительно. См., например, теоретическое обоснование выбора, сделанного Петром, у Монтескье: поскольку «чрезмерная жара подрывает силы и бодрость людей», а «холодный климат придает уму и телу известную силу», государь, который «поместит столицу на юге, рискует утратить север; а кто поместит ее на севере, легко сохранит за собою и юг» (О духе законов. Кн. 17. Гл. 2, 8); см. также куда более практическое и историческое рассуждение Кокса, который, приведя сначала доводы противников петровского выбора («Петру следовало видеть в себе государя более азиатского, нежели европейского; Москва располагается куда ближе к центру его империи, так что, удаляя столицу от этого центра, он пренебрег внутренними областями»), затем опровергает эти аргументы против строительства северной столицы указаниями на то, что без основания этого города Россия никогда не приблизилась бы к «цивилизованным нациям Европы», а Екатерина II не сделалась бы «третейским судьей Севера»; более того, если бы двор вернулся из Петербурга в Москву, «прежде чем нация преобразилась бы окончательно, она очень скоро возвратилась бы в состояние варварства и все славные и полезные установления, введенные Петром I и Екатериной II, стали бы достоянием истории» (Сохе. T. 1. Р. 207-208). С другой стороны, Сталь должна была быть памятна точка зрения Вольтера, изложенная им в «Истории Карла XII» (1730. Кн. 3), где основание Петербурга трактуется как деяние, противное природе и духу народов. Впрочем, двадцать лет спустя, в «Анекдотах о царе Петре Великом» (1748), тот же Вольтер оценил деяния Петра, и в том числе постройку Петербурга, иначе — как жест демиурга, заново пересоздающего свою нацию, и, главное, как проявление исключительной силы воли. «Повторяю, — завершает он рассказ об основании северной столицы в совершенно неподходящих условиях, — стоит только пожелать; мы не умеем желать достаточно сильно» (Voltaire. Р. 398); см. о восприятии Вольтером Петра как демиурга: Mervaud Ch. et М. Pierre le Grand et la Russie de Voltaire: histoire ou mirage? // Mirage. Р. 25-35. Иначе говоря, описания Петербурга западными историками и путешественниками традиционно колебались между осуждением деспотизма и гимном приобщению к европейской цивилизации, и Сталь в данном случае предпочитает уклониться от объявления собственной точки зрения. К Петербургу и Петру она подходит также, как и вообще к России; до тех пор пока Россия борется с деспотом Наполеоном, здешний деспотизм особенно пылкому осуждению не подлежит. О стереотипных оценках Петербурга (созданный могучим демиургом Петром город, отвечающий идеалам европейского Просвещения, или же возведенная на болоте театральная декорация, где за роскошными фасадами скрывается азиатское варварство) см.: Berelowitch. Р. 57-74. О предыстории споров относительно места российской столицы см. также: Осповат. С. 476-487. О французских оценках деятельности Петра I см.: Мезии Л. С. Петр I во французской историографии XVIII века // Россия и Франция XVIII-XX веков. Вып. 3. М., 2000. С. 14-36.
709 После присоединения Грузии к Российской империи (1783) грузинская церковь должна была подчиниться Святейшему синоду, а ее глава, именовавшийся католикосом, — стать постоянным членом синода. Однако процесс этот затянулся до 1811 г., когда на место католикоса — грузинского царевича Антония II — был назначен Варлаам (в миру князь Эристов), ставший митрополитом Мцхетским и Карталинским и экзархом Грузии (см.: Смолич И. К. История русской церкви: 1700-1917. М., 1996. Т. 8/1. С. 271-272, 665, 776; РБС. Вавила — Витгенштейн. М., 2000. С. 132-133). Таким образом, именуя главу грузинской церкви католикосом, г-жа де Сталь допускает анахронизм — впрочем, весьма незначительный.
