Мусаси много рисовал в детстве, спасаясь от одиночества. В тринадцать лет он забросил рисование и не касался кисти до двадцати лет. Во время странствий он не упускал возможности осмотреть росписи в старинных храмах или живописные свитки в аристократических домах. Особое впечатление на него произвела возвышенная простота рисунков. Увидев белку с каштанами в доме Коэцу, Мусаси при случае любовался старинными китайскими мастерами Сунской эпохи, японскими дзэн-буддийскими художниками пятнадцатого века, современными картинами школы Кано, особенно произведениями Кано Санраку и Кайхо Юсё. Одни нравились больше, другие меньше. В размашистых ударах кисти Лянкая угадывалась божественная сила гения, особенно заметная глазу фехтовальщика. Кайхо Юсё, вероятно, благодаря своему самурайскому происхождению, к старости достиг такой возвышенной чистоты самовыражения, что Мусаси почитал его непревзойденным мастером. Мусаси любил и неожиданные импровизации монаха-отшельника Сёкадо Сёдзё, друга Такуана.
В бесконечных странствиях Мусаси все же находил время для рисования, но никому не показывал свои работы. Настало время, когда с помощью кисти он должен запечатлеть памятный день в своей жизни. Произведение предназначалось взору сёгуна.
Мусаси работал быстро, не прерываясь ни на минуту. Последний штрих, и, опустив кисть в воду, он вышел, даже не оглянувшись на творение своих рук.
Выезжая из замка, он чуть придержал коня, размышляя, где же обретает подлинная слава — по ту или по эту сторону крепостных ворот?
Сакаи Тадакацу вернулся в приемную и долго просидел в безмолвии перед непросохшей картиной. Перед ним расстилалась равнина Мусасино, в центре которой восходило гигантское пурпурное солнце. Оно выражало цельность и благородство натуры Мусаси. Остальная часть картины, написанная тушью, передавала настроение осени.
«Мы потеряли тигра», — подумал Тадакацу.
— Вернулся? — воскликнул Гонноскэ, осматривая туго накрахмаленный официальный костюм Мусаси.
Мусаси вошел в дом и сел. Гонноскэ припал к полу в поклоне.
— Прими мои поздравления. Переедешь отсюда завтра?
— Меня не приняли, — коротким смешком отозвался Мусаси.
— Шутишь?
— Нет. Считаю, что все сложилось к лучшему.
— В чем причина отказа?
— Не счел нужным расспрашивать. Я полагаюсь на волю небес.
— Неужели не сожалеешь?
— По-твоему, славу можно добыть только в замке Эдо?
— Кто-то оклеветал тебя?
— Похоже. Мне это безразлично. Сегодня я впервые осознал, что мои мечты и помыслы — всего лишь фантазии.
— Неправда! Я тоже считаю, что Путь Меча и основы справедливого правления, в сущности, совпадают.
— Я рад, что ты согласен со мной. В жизни, правда, идеи одинокого мыслителя редко находят понимание у людей.
— Выходит, наши мысли ничего не стоят?
— Нет, всегда будет необходимость в людях возвышенного ума и духа, как бы не разворачивались события в стране. Путь правления не сводится лишь к «Искусству Войны». Мудрая государственная система должна быть гармоничным соединением военного искусства и изящной словесности. Высшая цель Пути Меча состоит в том, чтобы обеспечить мир в стране. Я понял, что мои надежды были детскими мечтами. Мне суждено стать прилежным слугой двух господ: меча и пера. Прежде чем помышлять об управлении народом, я обязан понять его.
Мусаси невесело засмеялся и попросил Гонноскэ принести тушечницу. Написав письмо, он запечатал его и обратился к Гонноскэ:
— Будь добр, отнести это письмо.
— В резиденцию Ходзё?
— Да. Я изложил все, что думаю. Передай поклон Такуану и господину Удзикацу. Да, и возьми вот это для Иори.
Мусаси протянул Гонноскэ потертый парчовый мешочек с золотым песком.
— Почему ты возвращаешь его? — заподозрив неладное, спросил Гонноскэ.
— Ухожу в горы.
— Мы с Иори хотим неразлучно быть с тобой в горах или в городе.
— Я не ухожу навсегда. Буду благодарен тебе, если ты позаботишься об Иори. Года два-три поживете без меня.
— Удаляешься от мирской жизни?
— Я еще слишком молод для ухода от дел, — засмеялся Мусаси. — И пока не отказался от своих надежд. Меня ждут и желания и разочарования в будущем. Не знаю, кто сочинил песню, но звучит она так:
Гонноскэ слушал, почтительно склонив голову.
— Уже темнеет. Мне пора, — сказал Гонноскэ, поднимаясь на ноги. — Я пошел.
Взяв лошадь под уздцы, Гонноскэ повел ее за собой. Ему и в голову не приходило поехать верхом, потому что лошадь привели для Мусаси. Через два часа он добрался до Усигомэ и отдал письмо Такуану. Здесь уже знали о случившемся от гонца, который сообщил, что Мусаси не приняли на службу из-за нелестных отзывов о его поведении в прошлом. Решающую роль сыграло сведение о том, что он имеет кровного врага, поклявшегося его убить. По слухам, Мусаси заслужил себе расправу. Министры сёгуна провели несколько часов в обсуждении, но и они в конце концов признали справедливыми доводы Осуги.
