Облетали побледневшие лепестки вишни, навевая грустные воспоминания о минувшем, когда Нара была столицей. Было жарко, но Гонноскэ и Иори бодро шагали вперед.
— Он все идет за нами. — Иори потянул за рукав Гонноскэ.
— Делай вид, будто не замечаешь, — не оглядываясь, ответил Гонноскэ.
— Мы видели его на постоялом дворе, где ночевали.
— Не волнуйся, взять грабителю у нас нечего.
— А наши жизни? Это совсем не пустяк.
— А за нее мы постоим, — ответил Гонноскэ, крепче сжимая дубинку.
Гонноскэ знал, что шедший следом человек — тот самый отшельник, который накануне вызвал на поединок Нанкобо, но не мог предположить, почему тот преследует их.
— Он исчез, — сообщил, оглянувшись, Иори.
— Устал, верно, — ответил Гонноскэ. — От этого мне, правда, не легче.
Переночевав в придорожной деревне, Гонноскэ и Иори утром следующего дня добрались до Амано Кавати. Это была деревенька, тянувшаяся вдоль прозрачного горного ручья. Гонноскэ пришел сюда, чтобы поставить в храме Конгодзи табличку в память о матери. Конгодзи еще называли «Женской горой Коя». Первым делом он хотел найти женщину по имени Оан, которую знал с детства, и попросить ее иногда возжигать благовония перед поминальной табличкой.
В деревне Гонноскэ сказали, что Оан — жена Тороку, винокура при храме. Гонноскэ недоумевал, услышав такое, потому что при входе в храм висели объявления, запрещавшие сакэ и прочие горячительные напитки на всей его территории. Могла ли там находиться винокурня?
Все выяснилось из разговора с самим Тороку, который вызвался договориться с настоятелем храма относительно объявления. Тороку рассказал, что в свое время Тоётоми Хидэёси похвалил сакэ из винокурни при храме, и монахи решили построить специальную винокурню для поставки сакэ Хидэёси и другим даймё, которые покровительствовали храму. После смерти Хидэёси производство сократилось, но до сих пор сакэ поставляли некоторым знатным семействам.
На следующее утро, когда Гонноскэ и Иори проснулись, Тороку уже не было дома. Он вернулся после полудня с сообщением, что настоятель готов их принять.
К удивлению Гонноскэ и Иори, настоятель, полноватый человек, был одет в поношенное облачение, как простой монах. Его наряд дополнили бы посох и драная тростниковая шляпа.
— Это те люди, которые заказывали молебен? — добродушно спросил настоятель.
— Да, — ответил Тороку, касаясь лбом земли в поклоне.
Они прошли зал Якуси, трапезную, одноярусную пагоду — сокровищницу, кельи монахов. Перед входом в зал Дайнити к настоятелю подошел молодой монах. Настоятель что-то сказал ему, и тот, достав огромный ключ, открыл двери.
Гонноскэ и Иори опустились на колени. Перед ними возвышалась трехметровая золоченая статуя Дайнити, верховного Будды одной из мистических сект. В алтаре появился торжественно облаченный настоятель, он начал читать сутры. Теперь он выглядел внушительно и величаво, как и подобает настоятелю храма.
Легкое облачко затуманило взор Гонноскэ, и вдруг он увидел перевал Сиёдзири, где он сражается с Мусаси, а мать, сидя с прямой, как доска, спиной, наблюдает за ними. Он услышал ее голос, который спас его от смерти.
Когда Гонноскэ вернулся к действительности, чтение молитвы закончилось, и настоятель ушел. Рядом сидел Иори, завороженно взиравший на статую Дайнити, шедевр великого Ункэя, жившего в тринадцатом веке.
— Это моя сестра! — произнес мальчик. — Этот Будда похож на мою сестру.
Гонноскэ рассмеялся.
— Ты что выдумал? Ты ведь ее никогда не видел. Такого милосердного и отрешенного лица, как у Дайнити, не может быть ни у одного смертного.
— Я ее видел! — тряхнул головой Иори. — Даже говорил с ней. Это было в Эдо, недалеко от усадьбы князя Ягю. Я не знал тогда, что она моя сестра. Когда настоятель читал молитву, статуя вдруг обрела ее лицо и что-то мне сказала.
Они вышли из храма и сели на ступеньки, все еще переживая волнение, вызванное поминальной службой.
Невдалеке старая монахиня в шелковой белой повязке на голове и немолодой дородный человек мели дорожку. На мужчине были простое хлопчатобумажное кимоно и безрукавка. На ногах соломенные сандалии с кожаными носками, на боку — короткий меч.
— Ты устала, мама. Отдохни, я один домету, — сказал мужчина.
Монахиня засмеялась.
— Я-то не устала, а у тебя с непривычки горят ладони.
— По правде, уже мозоли натер.
— Хорошая память о храме.
— Мне нравится работать. Я чувствую себя обновленным. Наш скромный труд угоден богам.
— Пора, уже темнеет.
Коэцу и Мёсю прошли мимо Гонноскэ и Иори. Мёсю, улыбнувшись, спросила:
— Осматриваете храмовые достопримечательности?
— Нет, я заказывал поминальную службу по матушке.
— Отрадно видеть людей, почитающих родителей, — сказала Мёсю, погладив Иори по голове. — Коэцу, — обратилась она к сыну, — у тебя осталось печенье?
Коэцу достал пакетик из рукава кимоно и, извиняясь, проговорил:
— Простите, что предлагаем вам остатки.
— Можно я возьму? — попросил Иори у Гонноскэ.
— Пожалуйста, — сказал Гонноскэ и поблагодарил Коэцу.
— Судя по говору, вы с востока, — заметила Мёсю. — Далеко ли держите путь?
