Рзго, родившийся на сломе незыблемых плит, сквозь всю жизнь пронес печать ребенка своего времени, человека, вынужденного постоянно бороться с новыми и более страшными ударами судьбы. Его поколение, заставшее чудовищную войну и последующие изменения, словно выпеклось в жаровне и окончательно лишилось умения выражать свои чувства. Выжженное сердце и холодный разум станут вечными спутниками Рзго в его довольно короткой жизни, оборвавшейся во время правления Брежнева, которого тот именовал не иначе как «Кустистые Брови».
Хедо, ставшая женой Рзго в четырнадцать лет, судьбе своей покорилась сразу и, сказать по правде, даже не предполагала, что может быть иначе. Разве не для того рождается женщина, чтобы однажды выйти замуж и подарить мужу потомство? Вечный цикл жизни, который Ходэ заложил в нас до скончания веков.
Несмотря на то что Рзго рос уже в совершенно новом мире, отличном от того, что видели его родители в детстве, он перенял часть стереотипов прошлого. И один из самых главных был о роли жены. К Хедо он был абсолютно равнодушен и воспринимал ее практически как мебель, которая каким-то чудесным образом еще стирает его рубашки и подает ужин. Добравшись до докторской степени и окончательно закрепившись в академическом кругу республики, Рзго своих привычек не сменил, хотя и замечал на званых вечерах, что коллеги иначе относятся к своим женам. Тем не менее какие-то новые взгляды он заимел, чем доводил своего отца до бешенства.
– Какие мы курды? Ты в своем уме? – горячился Джангир, хватаясь за сердце. Само слово было ему противно. Еще противнее, что к ним себя причисляет его сын.
– Езиды и курды – один народ. У нас лишь разные религии. Наука тебе это докажет, если ты захочешь ее услышать.
Убежденный в своей правоте, Рзго как фанатик носился с этой мыслью и распространял ее повсюду. Стараниями таких светил науки, получивших вместе со своими дипломами прививку от национального самосознания, в Армении выросло несколько поколений езидов, искренне считавших себя курдами. Передавая это сакральное знание от отца к сыну, они разбрелись по земле и стали ненавистны тем, кто продолжал отчаянно соблюдать старые обряды и гордо именовал себя езидом.
Ни Кявэ, ни Хедо, часто становившиеся свидетельницами споров своих мужей, в ругани никогда не участвовали, предпочитая уделять все внимание детям.
Особенно тяжко пришлось во время войны, когда спасались лишь тем, что уродит земля и дадут по ненавистным всем карточкам. В те годы обе женщины молились так часто, как никогда больше в своей жизни. Хотя по какой-то иронии судьбы пугавший всех Сталин позволил малым народам не идти на фронт, солдаты среди езидов все же были. Дети, рожденные на новой земле и считавшие ее для себя родной, вставали на ее защиту. Дни напролет молитвы улетали к небесам, пока на земле люди становились тоньше и прозрачнее. Спустя десятилетия Кявэ, пережившая и мужа, и старшего сына с невесткой, вспоминала эти темные годы как один сплошной поток слез и тревог.
С победой в войне пришла радость и в дом к семейству Бяли – Бялилян, как они стали именоваться по паспорту. После двух дочерей Хедо наконец родила мальчика. Крепкий, рыжий, как мать, малыш появился немного раньше срока и возвестил о своем приходе в этот мир не криком, а рыком, почти как у маленького льва. Первый внук и гарантия того, что род будет продолжен. Джангир, у которого сердце снова разрывалось от счастья, как всегда, ходил по школе важным шагом и на всех уроках раздавал пятерки. Даже заядлые двоечники в этот единственный в году, а то и раз в пять лет день получали заветное «отлично», чтобы помнить о нем всю жизнь.
– Видали, какой товарищ Бялилян счастливый? Если и просить его о том, чтобы оценку чуть подтянул, то однозначно сегодня.
– Я сегодня стихотворение еле рассказал, приплетая в него все, что мог. Так он мне пять влепил не глядя.
– Меня даже слушать до конца не стал. Сказал, я и без того молодец.
Джангир в тот день выходил из школы неспешно. Знал, что жена готовит праздничный ужин к выписке невестки из роддома. Ему же не хотелось мешаться под ногами во всей этой кутерьме. День был теплым, как и его воспоминания.
Отступив от клятвы не вспоминать больше никогда Несрин и маленького сына, Джангир погрузился в лавину, охватившую его сердце. Когда новость о резне дошла до него, ему показалось, что он замер и стал навеки ледяным. Мир вокруг затянулся какой-то серой пеленой, стал густым и вязким. Казалось, Джангир жил обычной жизнью, но внутри себя был погружен в туман прошлого, где бродят души любимых людей.
