На следующее утро Кявэ, проснувшись, как всегда, рано, вытянула руки и удивилась, что они коснулись чего-то очень холодного. Откинув одеяло, она увидела мертвого мужа. На лице его было мирное и немного блаженное выражение. Сначала она слабо ахнула, а потом закричала на весь дом, разбудив всех его жителей. Весь день она билась в истерике на руках дочерей, заламывала руки и обращалась к Ходэ. Как жить без мужа, который большую часть жизни был ее опорой и защитой от непонятного ей мира, она не знала.
Как только новость о кончине Джангира разлетелась по деревне, в дом потянулась бесконечная череда соболезнующих. Для Кявэ они превратились в одну длинную черную очередь. Она не разбирала толком их слов, да и не особо хотела. Она старалась не плакать каждую минуту и проворно вытирала насквозь мокрым платком крупные соленые капли. Единственной ее мыслью и желанием было, чтобы Ходэ не дал ей пережить смерти и других своих близких. К сожалению, прошло еще двадцать с лишним лет, пока Кявэ не поняла, что Господь не захотел услышать ее молитвы и забрал у нее двух сыновей и невестку. И когда Кявэ смирилась с тем, что ей придется видеть, как уходят ее любимые люди, Ходэ смилостивился и прибрал к себе и ее душу.
Рзго, который часто спорил с отцом, до последнего защищая свою точку зрения, после его смерти начал считать всю эту ругань абсолютной глупостью. Касаясь руки мертвого отца, которого вот-вот должны были завернуть в белый саван приглашенные священнослужители из касты пиров, он чувствовал свою вину. Ему было не дано знать, что отец уходил из жизни счастливый и довольный тем, что он успел сделать за свою не такую уж и длинную жизнь. Со дня прощания с отцом Рзго все дальше стал отходить от идеи единого курдского народа. Ему казалось кощунственным, что он мог даже думать о таком. Теперь всех, кто озвучивал подобное, он считал еретиками, достойными костров инквизиции. Он быстро позабыл о собственных заблуждениях и стал приверженцем езидских традиций и даже основал в университете, в котором преподавал не первый год, небольшой кружок для езидской молодежи. Должно же быть в Ереване место, куда езиды будут стекаться на учебу со всей республики, где они найдут соплеменников и не будут чувствовать себя одинокими. Он даже не догадывался, что его начинание окажется настолько живучим, что один из его внуков в езидском кружке встретит свою будущую жену. Так круг замкнулся. А после раскола огромной страны, явившего карте мира больше десятка новых государств, клуб по интересам благополучно был закрыт и забыт.
Автандил своего деда Джангира совершенно не помнил. Рассказывали, что тот умер через неделю после его рождения. Несколько оставшихся фотографий ничего не рассказывали Автандилу о дедушке и его характере. В детстве Автандил любил смотреть на портрет деда, висевший в одной из комнат их большой профессорской квартиры. В уголке монохромная фотография была затянута черной лентой. С портрета на внука смотрел еще довольно молодой тридцатисемилетний Джангир с густыми черными усами над пухлой верхней губой. Глубокие миндалевидные глаза были совсем не такие, как у Автандила, да и в целом на деда он был не особо похож. «Весь в меня», – любила повторять его мать, поглаживая темно-бронзовые кудри сына. От деда с отцом мальчик и правда мало что взял, если не считать большой любви к учебе. Однако он, в отличие от отца, не интересовался ничем, что хоть отдаленно было связано с точными или естественными науками. Увлеченный верой в справедливость закона, он выбрал профессию юриста, которую его отец называл буржуазной, но довольно респектабельной.
В отличие от отца, который идеально вписывался в образ далекого от народа советского профессора, Автандил терпеть не мог все советское и нормальное, а это были в те времена практически синонимы. Быть может, оттого, что он рос в стерильных условиях новой элиты, или оттого, что слишком часто встречался с тем, что родные говорят в кухне одно, а позже поступают наоборот, Автандил рано усвоил двойственность жизни в Союзе и тут же от души и навеки ее возненавидел. Но долгие годы держал это в себе. Могло даже показаться, что он стал таким же, как все вокруг. Пел звонкие песни на парадах и плевался от злости у себя дома оттого, что за всем нужно стоять в очереди. Однако все было гораздо проще – время показать себя еще не пришло. Оно наступило, лишь когда девятнадцатилетний Автандил, второкурсник юридического факультета Ереванского университета, позволил себе не согласиться с мнением преподавателя. К величайшему его сожалению, по совместительству – деканом факультета. Спор, зародившийся из-за ерунды (обсуждали принятие Всесоюзной конституции тысяча девятьсот тридцать шестого года), закончился тем, что Автандил обвинил преподавателя, видевшего в этом документе победу советского народа, в конъюнктурности и авторитаризме. И ко всеобщему ужасу еще и повторил это на следующем занятии под рассерженные крики декана:
– Пошел вон с моих занятий, негодяй! Чтобы глаза мои тебя больше не видели!
