Десять посещений моей возлюбленной полностью

Вру, конечно. Но не рассказывать же ему, Маузеру, что папка прав меня лишил, пока мы с сеном не управимся.

– Ла-адно, – соглашается. – Только пойду одену чё-нибудь. То ночью холодно – обратно ехать. Поем немного.

– Оголодал?

– Оголодал… Да на покосе только пообедал.

– Вредно на сон грядущий, – говорю.

– Не помирать же, не поемши.

Ушел Маузер, сигналя габаритными огнями. Мальчишки на велосипедах катаются – его, заметив издали, объедут.

Жду. Есть, на кого посмотреть, кого послушать. Но разговор-то нынче больше об одном и том же – чуть удалится в сторону, вернется тут же. Ничего нового никто не может сообщить.

Закрыв в клубе библиотеку, Галя Бажовых вышла к нам. Лица нет на ней, глаза – зрачки одни – как провалились. Переживает так; они в соседях с Лехой жили. Голову на плечо мне опустила. По волосам ее погладил. Отстранилась.

– Пойду, – говорит.

– Домой?

– Ага.

– Ну… проводить?

– Да нет, не надо.

Пошла Галя. Смотрю ей вслед.

«Хорошая», – тихо думаю. И уже громко будто так еще подумал: «Да и какая же красивая!» – кто не услышал бы меня.

Минут через пятнадцать или двадцать подъехал к клубу Маузер на своем Мустанге — «ИЖ-56». В крагах, в очках, как авиатор, одетый в кожаную куртку, только не в шлеме. В яловых, начищенных до блеска, сапогах и в галифе солдатских. Нарядился.

Работает мотоцикл отменно. Дымит в меру. И сверкает всем, чем может. Ухаживает за ним Витька, не в пример некоторым.

– Поел?

– Поел.

– Тогда, наверное, доедем.

Кивнул мне. Сел я. И поехали.

Ведет Маузер аккуратно. Во всем такой он. С ним что-то делать вместе, легче помереть. Каждую рытвинку, я бы которую и не заметил, где притормозив, а где и переключившись на более низкую передачу, обруливает. Не подгоняю – бесполезно. Знаю по опыту, что так ответит: Тише едешь – дальше будешь. И добавит, как в довесок: Технику надо уважать. Кто же скажет, что не надо? Но характер у всех разный. Спрыгнуть и побежать – скорее будет. Думаю так, не поступаю.

Солнце уже за лесом, раскрасневшись прежде, скрылось, мы только въехали в Черкассы. Ну, хоть свершилось.

Вьется мошка на фоне неба – свет провожая. Вечереет. Камень еще лишь озарен – сосны на нем окрасились свекольным будто соком, откосы – ярко зарыжели. Чуть отвернешься, глянешь снова и заметишь – блекнет.

Затаенно.

И этот миг, как ни цепляйся за него – глазами или чем-то, – не задержать. А так хотелось бы. Пусть хоть сегодня. Царь над Природой человек, но не над Временем. А жалко.

Но если бы мы все могли им управлять, что получилось бы?.. Затор. Неразбериха. Мне надо в завтра, а кому-то хочется побыть в сегодня, кому-то взрослым стать скорей, кому-то маленьким пока остаться. Время – огромная река, сплошной поток, не разведешь на ручейки – чтобы для каждого в нем плыть отдельно, и из которого ты мог бы выпрыгнуть на бережок, где пожелаешь. Так рассуждаю.

Ну, вот он, миг – и в прошлом, миг – и в прошлом. Ни настоящего, ни будущего.

Ладно, пусть остается так, как есть. Везде, где очень надо будет оказаться, как-нибудь поспею. Вон Леха наш… остановил, опередил… и вовсе выпал.

И будто в дых меня опять ударил кто-то.

Отдышался.

Из некоторых дворов, как из щелястых печек, дым цедит. С пригонов – в небо поднимается столбами.

Жилым, вкусно, пахнет – русским духом.

Кроме собак, в деревне спят уже все, кажется, – в разных узгах лениво лают. Только какой-то дед, рыбак, поднявшись в яр, с Кеми плетется. Смешной походкой – Чарли Чаплина. Роста невысокого. Тщедушный. В больших чирках с круто вздернутыми, как у сандалий Маленького Мука, носками. В едва не буром – выгоревшем пиджаке, черном, наверное, когда-то или сером. В кармане банка для червей – тот оттопырен. В одной руке – два кривых черемуховых удилища, в другой – ведерко цинковое. Седой, косматый. Как хиппарь. Сетка от комаров за поясом заткнута. Курит. Самокрутку, хитро изогнутую, дулом направленную к горизонту и размером чуть ли не с трубу переговорную, ловко и бесперечь перемещает с края на край под непомерно длинными, как у Мюнхгаузена, пышными усами.

Обдал нас запахом ядреным дегтя и махорки.

– Здрасте, – говорим.

– И вы, хлопцы, не хворайте, – отвечает на ходу. И говорит: – Бачу, шукаете кого?

– Да нет.

– Ну, доброй ночки.

– Доброй ночи.

Явно, что не чалдон, не коренной. Из ссыльных. Или – из военнопленных.

Чудно́й походкой – метров сто прошел. Свернул за угол небольшой, крытой желобником избы и исчез. Ворота вскоре близко брякнули. Над крышей удилища помелькали. Домой, наверное, вернулся.

Следом дворняга в яр вбежала. Сука бывалая, судя по виду. Ухо разорвано и рана на боку – барсук, скорей всего, отметил. Остановилась возле нас. Воду, едва при этом не упав, с себя стряхнула. Переднее колесо у мотоцикла обнюхала, затем – наши ноги, сначала Витькину, потом мою, как будто части мотоцикла, после, ткнув нос в землю и пятная дорогу мокрыми лапами, пустилась дальше – в ту же сторону, куда ушел рыбак, там же и скрылась.

Слез я с мотоцикла. Стою.

– Ждать тебя? – спрашивает Маузер.

– Нет, – говорю.

– А как назад?