Воздух волнами. Вступаю в них. Они меня ли, наплывая, обволакивают.
То теплый, чуть ли не горячий – с тайги, и хвоей пахнет терпко, а то прохладный вдруг – в низинах, с духом чапыги и смородинника.
Вбегу в теплый – меня как радостью им обдает – о поцелуе вспоминаю. Признаться честно, из ума он не выходит – наобещал мне неизведанного.
Обдаст прохладой – перед глазами Леха возникает, и представляю, как он в земле будет лежать. Но не постичь.
И тут как будто оглоушило, и даже вскрикнул:
– Леха?! Ты?!
Ноги в коленях чуть не подкосились.
Его присутствие затылком ощутил вдруг – и даже волосы на голове, почувствовал, зашевелились. И за рубаху сзади будто кто меня хватает – явно.
Душа в пятки ушла. Опять эта душа. И не ушла, а просто ухнула, свалилась.
Остановился резко. Обернулся. Гримаса в воздухе – привиделась. Вгляделся пристальнее – ничего. Мурашки мелко по спине засеменили; кожа гусиной подло сразу сделалась.
И успокаиваю сам себя: мол, это – ветер. И:
– Ветер, – вслух так говорю.
Бегу дальше. То и дело оглядываюсь. Не пою – в горле пересохло.
Навстречу едет мне машина. Гремит. А фарами не светит.
Самосвал. Синий. Затормозил. Парень молодой из кабины высунулся. Улыбается. На Леху чем-то смахивает.
– Куда и от кого бежим? – спрашивает.
– В Ялань, – говорю. – Ни от кого.
– Я, – похожим на Лехин голосом говорит парень, – в Верх-Кемск. Туда-обратно. Можешь подождать. А то со мной поехали, мне будет веселее. Солнце взойдет, в Ялани будем.
– Нет, – говорю, – спасибо. Мне надо раньше. Тут и пешком недалеко уж.
– Как хочешь, – говорит водитель. – Тогда счастливо. – И унырнул назад в кабину.
Загремел самосвал дальше, повез на кабине – та как намасленная – лунный свет – и на колдобинах не стряхивается.
До этого, так для себя сразу решил, два километра бежал рысью, один – широким шагом.
Теперь все чуть ли не галопом.
Восток светлеет, нет ли, не поймешь – оно и так все, небо, светлое. Луна на запад передвинулась.
В Ялань, любимую, ну а сейчас и вовсе дорогую мне, вбегаю. Вижу:
Туман над Кемью, над Бобровкой и Куртюмкой. Плотный.
Ельник стоит – не делся никуда. Дома на месте.
До своего добежал – не по селу, а вдоль Куртюмки, чтобы случайно с кем не встретиться.
Тихо, как тень, через забор в ограду перетек. И от меня тень – на мураве.
Буску ногой отталкиваю от себя – пристанет, вечно.
Хорошо, мельком думаю, что не лает, а то бы выдал.
Захожу в гараж. Раздеваюсь быстро, как старослужащий, и ложусь под одеяло – как будто с вечера уже лежу тут – готов всхрапнуть, если из дома кто-то выйдет, конкретно – папка, остальные – ладно.
А на губах… тот, что как чиркнул…
– Олег, вставай.
«Ну что ты будешь делать!»
Август.
Мама права была и не права – так оказалось. Как он, последний месяц лета, наступил, я и, на самом деле, будто не заметил. Но, в то же время, как еще заметил – сколько бы щук уже поймал, ну, щук-то ладно, и тайменей. Мог бы такого вытащить – ого! Рыжий от зависти совсем бы сна лишился, хоть и без этого спит мало. Никто его, как меня, рано утром не тормошит, не поднимает, по собственному изволению, как петух с насеста, ни свет ни заря с кровати соскакивает. Жить с ним в соседях неудобно – как с вулканом или с разбойником. Сам-то уж ты, если тебе так нравится, можешь и вообще спать не ложиться, бурли хоть сутки напролет, а я при чем? – придет, разбудит. Как ни ругай, ни совести, не отучить его от этого – не убивать же, пусть уж будит.
Странно, скажу я, получается. Не однозначно. Так с этим временем – не суток и не года, а со сподвижником вселенского пространства – обыкновенно: с одной стороны, его вроде и замечаешь, с другой – вроде и нет, что опыт мой и подтверждает.
Коляна надо будет озадачить. Пусть он как следует, всезнающий, над этим поразмыслит на досуге, а после объяснит мне доходчиво и, главное, вкратце, в чем тут хитрость, то заведет опять пружину до отказа, начнет раскручивать про станции-субстанции или про формы бытия – не остановишь. Ну, я-то – ладно, уж привык, как вот девчонки его слушают? Наедине-то.
Установлено, мол, фазотронами… Ну, ненормальный. Подслушать как-нибудь бы, интересно.
Просто пришел он, названный когда-то в честь римского императора и тезка покойного дедушки Витьки Гаузера и Валерки Кроша, тихой поступью вместе со временем или отдельно от него, и все тут, ни с кем в Ялани, и со мной в том числе, хоть и хотелось бы мне этого, не договариваясь наперед о встрече. И кто бы как его ни звал, наоборот ли, ни препятствовал его приходу – явился в срок, согласно расписанию. Ни днем раньше, ни днем позже. И на минуту не отстал. Насчет секунд – это к Коляну.
Август.
Вот он. Серпень, или собериха-припасиха, как называет его Артур Альбертович Коланж, наш учитель по истории. Идет уже. И лето наше на исходе. Его у нас – один июль. Живем как-то, привыкли. Кому-то, может, и не очень, а мне нравится. Сибирь – от края и до края, как ее в целом представляю, Ялань – конкретно и особенно.
