Было непросто. (Если кто-то не согласен, что стирка – это трудно, ему просто никогда не доводилось перетаскивать с места на место несколько сотен мокрых шерстяных костюмов в душной прачечной в июльскую жару.) Воздух был таким влажным, что им было бы проще напиться, чем надышаться. Ватный белый пар набивался в легкие и хлюпал там, как слякоть. Через час мои руки начали дрожать, через два – ныть, а через три я уже их не чувствовала. Несколько мозолей, которые еще не успели зажить, порвались и начали сочиться.
Я продолжала работать. За неделю пути я успела научиться хотя бы этому: продолжай двигаться вперед, даже когда у тебя болят ноги, а твой пес уже не хромает, а попросту скачет на трех ногах; даже когда на ужин тебе перепало только три неспелых яблока; даже когда каждый незнакомец, каждое дуновение ветра может оказаться твоим врагом, который наконец настиг тебя.
И все же я продолжала идти вперед. Потела и страдала в недрах «Прачечных Буффало», но все еще оставалась жива и свободна и впервые в жизни действительно была собой. И совсем одна. Я на мгновение вспомнила, как мелькали в темноте смуглые руки и в темных глазах отражался мерцающий огонек на кончике сигареты, и внезапно ощутила пустоту в груди, болезненное отсутствие чего-то, как на месте вырванного зуба.
За всю смену со мной никто не заговорил, кроме темнокожей женщины с улыбкой, похожей на полумесяц, и южным акцентом. Когда она увидела меня, то перестала улыбаться и вздернула подбородок.
– И что же с тобой приключилось?
Я пожала плечами. Женщина покосилась на мою запачканную юбку, окинула взглядом исхудавшую фигуру, похожую на заготовку для пугала.
– Судя по всему, ты давно уже идешь куда-то на пустой желудок.
Я кивнула.
– И далеко еще идти?
Я снова кивнула. Она задумчиво облизала зубы, бросила очередную партию белья мне в тележку и ушла, качая головой.
Большая Линда разрешила мне поспать на куче тряпья («Но только сегодня, тут тебе не постоялый двор»), и мы с Бадом переночевали там, прижавшись друг к другу, будто птицы в гнезде, пропахшем щелоком. В предрассветной темноте нас разбудил колокол, означавший начало первой смены, и возле гнезда я обнаружила свиную ногу с хрящами и жиром для Бада и целую сковородку кукурузного хлеба для меня.
Я проработала еще половину смены, наскоро перемножила числа в уме, а потом пошла в кабинет хозяйки, извинилась, сообщила, что мне срочно нужно уходить, и попросила выплатить мне заработанную сумму в виде чека. Та надула губы и высказала все, что думает о бродягах, бездельницах и девчонках, которые сами не понимают, как им повезло, – но чек все-таки выписала.
Я вышла в переулок, выудила ручку из наволочки и приложила чек к стене. Закусив губу, я пририсовала кривой нолик и еще несколько букв. Чек затрепетал, будто на ветру, хотя никакого ветра не было, буквы изогнулись и расплылись, и я прижалась головой к горячему от пара кирпичу, чтобы унять головокружение. Это никак не могло сработать – чернила были другого цвета, ноль был слишком очевидно втиснут в узкий пробел, да и кто вообще слышал, чтобы девчонка в прачечной заработала сорок долларов вместо четырех? – но я сама верила в то, что написала, поэтому кассир в банке тоже поверил.
Ближе ко второй половине дня я уже села на поезд Центральной железной дороги Нью-Йорка, сжимая в руке драгоценный билет с аккуратной красной надписью: «ЛУИСВИЛЛ, КЕНТУККИ».
Моя наволочка казалась особенно убогой и грязной рядом с блестящими кожаными чемоданчиками на багажной полке, словно бедно одетый гость, который надеется, что его не заметят на вечеринке. Я и сама себя чувствовала грязной и убогой. Все вокруг были в отглаженных льняных костюмах и платьях с высокими воротниками, на головах красовались шляпы, по-щегольски сдвинутые набок, а свеженачищенная обувь ярко блестела.
Вагон вздрогнул и загремел, как дракон, пробуждающийся ото сна, и поезд выполз из тени Центрального вокзала Буффало на ленивый летний солнцепек. Я прижалась лбом к теплому стеклу и заснула.
Я увидела то ли сон, то ли воспоминание: другой поезд, идущий в том же направлении, только десять лет назад. Захудалый городишко на берегу Миссисипи; синяя Дверь, одиноко стоящая в поле; город, пахнущий солью и кедровой сосной.
Город моего отца. Город моей матери, если она каким-то чудом выжила. Сможет ли он стать моим городом? При условии, что я смогу снова открыть эту Дверь, которая давно превратилась в горстку пепла. При условии, что Общество не поймает меня по пути к ней.
Я дремала, но поезд то и дело встряхивал меня, останавливаясь на каждой станции, проводник выкрикивал объявления и периодически требовал показать билет, а по проходу громко топали и шаркали пассажиры. Никто не садился рядом со мной, но я чувствовала их взгляды. По крайней мере, мне так казалось; несколько раз я поворачивала голову, желая подловить их, но все лица были вежливо отвернуты от меня. Бад лежал у моих ног, напряженно навострив уши.
Я сунула руку в наволочку и сжала в кулаке нож из монетки.
