Я процарапала эти слова глубоко, до самого дерева. Раздался глухой скрежет металла, что-то щелкнуло, и я ахнула под тяжестью охватившей меня внезапной усталости. Я прикрыла глаза, прислонившись лбом к двери, и снова подняла ручку.
«Дверь забыта», – написала я.
В следующее мгновение я моргнула и обнаружила, что лежу на полу, а колени болят от падения. Какое-то время я не двигалась, думая, явится ли сюда начальник вокзала, чтобы выяснить, что за бродяжка разлеглась на полу у него на станции, или же мне дадут спокойно поспать часок – другой. Глаза болели, на шее засохла кровь.
Но… у меня получилось. Дверь туалета стала неясной и размытой, слишком непримечательной, чтобы задерживать на ней взгляд. Остальные люди, похоже, и вовсе ее не видели.
– Ха! – тихо и устало выдохнула я. Интересно, долго ли продержится моя работа? Наверное, я успею унести отсюда ноги. Если только сумею подняться.
Кое-как я дотащилась до скамейки на платформе и стала ждать, сжимая в одной руке билет с красной надписью. Я села на следующий же поезд, который шел на юг.
Я сидела, смотрела, как природа за окном становится пышнее и свежее, а холмы перекатываются, словно спины огромных изумрудных китов, и думала: «Я иду к тебе, папа».
Последние триста миль пути пронеслись мимо, будто я надела волшебные сапоги-скороходы, в которых за каждый шаг преодолеваешь по семь миль. Я помню только последовательность мгновений.
За прошедшие десять лет город изменился – и в то же время нет. Как и весь мир, пожалуй.
Это место по-прежнему выглядело убого и неприветливо, а горожане все так же смотрели на меня с недовольным прищуром, но улицы успели вымостить. По ним катились автомобили и ходили нувориши в костюмах-тройках с такими большими карманными часами, что за них становилось стыдно. На реке теснились пыхтящие пароходы и баржи. На берегу примостилось что-то вроде мельницы – громоздкое уродливое строение. Клубы пара и дыма висели над головой, превращаясь в густые розоватые облака в свете заходящего солнца. Прогресс и процветание, как сказал бы мистер Локк.
По пути сюда я упрямо двигалась к цели и ускользала от преследования, но теперь, уже добравшись до финиша, отчего-то не торопилась сделать последний шаг. Я купила мешочек арахиса на «Речном складе Джуниора», потратив последние деньги, оставшиеся после работы в прачечной, нашла пропахшую табаком скамейку и села. Бад устроился у моих ног, как бронзовый часовой.
Зазвенел колокол, обозначающий окончание смены, и возле мельницы засуетились женщины с худыми лицами и мозолистыми руками, похожими на когти. Согбенные чернокожие рабочие грузили уголь на причалившие пароходы, а на поверхности реки радужно блестела маслянистая пленка.
В конце концов из портовой кухни вышел человек в запачканном фартуке, заявил, что скамейка предназначена для посетителей забегаловки, и прозрачно намекнул, мол, мне же будет лучше, если я уберусь из Нинли до темноты. Будь со мной мистер Локк, такого бы никогда не случилось.
С другой стороны, будь со мной мистер Локк, я бы не смогла нахально рассесться на скамейке и спокойно уставиться на повара, положив руку на голову Бада и ладонью чувствуя его рычание. Я бы не встала, не подошла вплотную к этому незнакомцу и не увидела, как тот съеживается, словно забытый на подоконнике пирог. Будь здесь мистер Локк, я бы не посмела усмехнуться и ответить:
– Я как раз собиралась уходить. Сэр.
Человечек скрылся на кухне, а я вальяжно прошагала обратно к центру города. На мгновение я поймала свое размытое отражение в витрине – вся в грязи, на ногах ботинки не по размеру, пот стекает по вискам, прочерчивая дорожки по покрывшей кожу дорожной пыли, розовато-белые шрамы покрывают руку от запястья до плеча, – и мне пришло в голову, что семилетняя Январри, эта милая маленькая бунтарка, была бы в восторге от семнадцатилетней меня.
Возможно, управляющий гранд-отеля «Риверфронт» тоже вспомнил семилетнюю меня, потому что он не потребовал немедленно вышвырнуть грязную бродяжку за дверь. Или, может, при виде Бада все просто побаивались проделывать со мной такое.
