Но я устала слушать мистера Локка, устала от тяжести его воли, которая давила на меня снова и снова, устала помнить свое место.
– Нет, – произнесла я дрожащим шепотом. Я сглотнула, касаясь шерсти Бада, его бронзового тепла. – Нет. Я ухожу.
Я чуть наклонила голову, расправив плечи, будто сопротивляясь сильному ветру, и поволокла свою тяжелую сумку вниз по лестнице и через фойе. Я держала спину совершенно прямо.
Мы почти прошли мимо них. Латунная ручка двери была уже совсем близко, когда Хавермайер вдруг рассмеялся. Омерзительный высокий звук, похожий на шипение. Я ладонью почувствовала, как шерсть на загривке у Бада встает дыбом, и сжала его ошейник.
– И куда же собралось это чудо? – спросил Хавермайер. Он поднял трость и насмешливо ткнул ею в мою холщовую сумку.
– Я поеду искать отца. – Врать я тоже устала.
Улыбка Хавермайера стала приторной. Что-то неподобающее – предвкушение? восторг? – загорелось в его глазах, когда он наклонился ко мне и поддел пальцем в перчатке мой подбородок, заставляя меня приподнять голову.
– Вы хотели сказать,
Лучше бы я сразу отпустила Бада, чтобы он превратил Хавермайера в кровавую бахрому. Или дала мерзавцу пощечину, или промолчала, или кинулась к двери.
Что угодно, только не то, что я сделала.
– Может, так и есть. Или нет. Может, он просто заблудился и до сих пор бродит где-то там. Или он нашел Дверь, провалился в нее и попал в другой мир, в лучший мир, где нет таких, как вы. – Ответ получился жалким, если не сказать бредовым. Я уже ждала, что мистер Локк вздохнет, а Хавермайер снова издаст шипение, которым он обозначал смех.
Однако вместо этого они оба застыли на месте. Это была такая неподвижность, от которой волоски на коже встают дыбом, а в голову лезут мысли о волках и змеях в высокой траве. Такая неподвижность сразу дает тебе понять, что ты совершил какую-то ужасную ошибку, хоть и не понимаешь пока, какую именно.
Мистер Хавермайер выпрямился, отпустив мой подбородок и разминая руки в перчатках, как будто его пальцы устали от бездействия.
– Корнелиус. Мне казалось, мы условились, что некоторые сведения не следует раскрывать лицам, не входящим в Общество. Должен признаться, я считал данное правило краеугольным для нашей организации, поскольку оно установлено самим Основателем.
Уже во второй раз за это утро мне показалось, что разговор ведется на незнакомом мне языке.
– Я ей ни черта не говорил. – Голос Локка прозвучал резко, но в нем послышались необычные полузадушенные нотки, которые я бы назвала страхом, если бы хоть раз в жизни видела его напуганным.
У Хавермайера начали раздуваться ноздри.
– Да неужели, – выдохнул он. – Люк! Эванс!
В ответ на его крик по лестнице спустились двое мускулистых мужчин, которые несли в руках наскоро упакованный багаж.
– Мистер Хавермайер, сэр, – отозвались они, тяжело дыша.
– Сопроводите девчонку в ее комнату и заприте, ясно вам? И поосторожнее с псиной.
Я всегда ненавидела эти моменты в книгах, когда герой застывает от страха. «Очнись! – хочется закричать мне. – Сделай же что-нибудь!» Когда я вспоминаю, как стояла у двери с этой дурацкой сумкой на плече, все еще касаясь ошейника Бада ослабевшими пальцами, мне хочется закричать самой себе: «Сделай же что-нибудь!»
Но я была хорошей девочкой и ничего не сделала. Я не сказала ни слова, когда Хавермайер постучал тростью по полу, поторапливая своих слуг, когда Локк начал возмущаться, когда крепкие пальцы сжали мои руки повыше локтей.
Когда Бад взвился, бесстрашный и рычащий, и один из слуг набросил тяжелый плащ на голову псу и придавил его к полу.
Меня наполовину провели, наполовину протащили вверх по лестнице и затолкали в комнату. В замке что-то перекатилось и щелкнуло, как смазанный курок револьвера мистера Локка.
Я хранила абсолютное молчание, пока не услышала яростный лай, ругань, потом звук ударов ботинка о тело, а потом жуткую тишину. И все. Было уже поздно.
Пусть это послужит читателю уроком: если слишком долго ведешь себя хорошо и не смеешь возразить, за это придется расплачиваться. Рано или поздно придется.
«Бад… Бад… Бад-Бад-Бад…» Я начала скрестись в дверь, выкручивая ручку, пока не захрустели пальцы. Голоса мужчин поднимались по лестничным пролетам и проникали под дверь, но я толком ничего не слышала – мне мешали гремящие дверные петли и кошмарные стоны, доносившиеся непонятно откуда. Только услышав раздраженный голос Хавермайера на лестничной площадке – «Да заткните же ее кто-нибудь!» – я поняла, что сама издаю этот звук.
Я умолкла. Хавермайер крикнул куда-то вниз:
– Унеси это отсюда и приберись, Эванс!
После этого я не слышала уже ничего, кроме шума собственной крови в ушах и тихих звуков своей нарастающей истерики.
