Доктор Палмер снова принялся шуршать папками, не глядя на меня. Интересно, на какой срок мистер Локк оплатил мое пребывание здесь, независимо от моего душевного здоровья?
– Пока неясно, но я бы на твоем месте не торопился. Почему бы тебе не остаться здесь на несколько месяцев? Восстановить силы, так сказать.
Я могла перечислить не меньше тридцати причин, почему мне не хочется просидеть несколько месяцев в психиатрической лечебнице, но вместо этого сказала только:
– Да, сэр. А можно… Скажите, можно мне забрать книгу? И не могли бы вы дать мне листок бумаги и перо? Мне… легче, когда я пишу. – Я изобразила робкую улыбку.
– О, пока нет. Обсудим это через неделю, не раньше, если будешь хорошо себя вести. Миссис Джейкобс, миссис Рейнольдс, будьте добры…
Дверь у меня за спиной открылась, и раздались резкие шаги медсестер. Через неделю?!
Я кинулась к столу и потянулась к гладкому корпусу ручки. Вырвав ее из руки доктора, я повернулась и тут же врезалась в медсестер. Они схватили меня, и все было кончено. Рука в накрахмаленном рукаве бесцеремонно обхватила меня за горло, а чьи-то неумолимые пальцы вырвали у меня ручку.
– Нет, прошу вас, вы не понимаете… – Я принялась царапаться. Мои босые ноги скользили по полу.
– Эфир, пожалуй, и дозу бромида. Благодарю вас, дамы.
В последнее мгновение я успела увидеть, как доктор Палмер аккуратно спрятал ручку в карман и убрал книгу в ящик стола.
Я шипела, плакала и кричала, пока меня тащили по коридорам. Я тряслась от ненависти и необходимости сделать хоть что-нибудь. Через окошки в дверях на меня смотрели чужие лица, пустые и бледные, как луна. Удивительно, как быстро можно превратиться из воспитанной леди в сумасшедшую; казалось, это дикое, безудержное существо многие годы таилось внутри меня, выжидало и било хвостом в нетерпении.
Но на свете не зря есть специальные места для содержания озверевших женщин. Меня повалили на кровать, застегнули манжеты на руках и ногах и прижали что-то холодное, липкое и влажное к моему рту. Я задержала дыхание, насколько хватило сил, но в итоге все равно провалилась в темноту, черную, как деготь.
Я не хочу в подробностях рассказывать о следующих нескольких днях, поэтому не буду.
Это были скучные, серые и длинные дни. Я просыпалась в разное время суток, чувствуя во рту тошнотворный привкус лекарств. По ночам мне снилось, будто я задыхаюсь, но не могу пошевелиться. Кажется, я разговаривала с кем-то – с медсестрами, другими пациентками, – но единственной, чье присутствие я ощущала в полной мере, была серебряная королева на монете. И ненавистные хищники-часы.
Я пыталась спрятаться от времени, заснув. Я лежала неподвижно, закрыв глаза, чтобы не видеть унылого однообразия своей палаты, и старалась расслабить все тело. Иногда у меня получалось, или, по крайней мере, я добивалась того, что какой-то отрезок времени становился еще более скучным и серым, но чаще всего у меня ничего не выходило. Чаще всего я просто лежала, уставившись на розовые вены, пронизывающие веки, и слушала, как в ушах шумит кровь.
Раз в несколько часов приходили медсестры или санитарки с расписаниями в руках. Они отстегивали меня от кровати и заставляли двигаться. Меня кормили под пристальным наблюдением, переодевали в белые накрахмаленные рубашки, мыли в жестяных корытах. Я дрожала рядом с другими женщинами, бледными, как рыбы, обнаженными и лишенными всякой таинственности. Всех нас эта процедура превращала в некрасивое подобие улиток, которых выковыряли из раковин. Я бросала на них взгляды украдкой – дергающихся, плачущих или безмолвных, как могильные камни, – и мне хотелось закричать: «Я не такая, я не сумасшедшая, мне здесь не место!» Но потом я подумала: «Может, поначалу они тоже такими не были».
Время исказилось. Часы-драконы хищно кружили возле меня. Во сне я слышала, как чешуйки у них на животах царапают кафель. Иногда они забирались ко мне в кровать и растягивались рядом, как когда-то делал Бад, и тогда я просыпалась с мокрыми щеками, терзаемая одиночеством.
Иногда меня охватывал праведный гнев. Как мистер Локк мог так со мной поступить? Почему я не сумела защитить Бада? Как отец мог бросить меня здесь совсем одну? Но рано или поздно ярость выгорает, оставляя после себя лишь пепел – однообразный пейзаж, нарисованный серым углем.
А потом, на пятый или шестой (или, может, седьмой?) день моего заточения чей-то голос произнес:
– К вам посетитель, мисс Сколлер. Вас пришел навестить дядя.
Я лежала, крепко сомкнув веки, надеясь, что, если я буду достаточно долго притворяться спящей, мое тело согласится мне подыграть. Щелкнул язычок двери, ножки стула проскрипели по полу. Затем раздался уже новый голос:
– Боже правый, половина одиннадцатого утра. Я бы пошутил про Спящую красавицу, но шутка будет верной только наполовину, не так ли?
Мои веки распахнулись, явив взгляду алебастровую кожу, злые глаза, руки в белых перчатках, похожие на двух пауков, сложенные поверх трости. Хавермайер.
Когда я в последний раз слышала этот голос, он отдавал приказ убрать то, что осталось от моего лучшего друга.
