Я нигде не задерживался и поэтому не видел, что случалось потом: необъяснимые лесные пожары, внезапный снос исторических зданий, наводнения, строительные работы, обвалы грунта, утечки газа и взрывы. Катастрофы вроде бы случайные, которые превращали двери в груды камней и пепел и разрывали тайные связи между мирами.
Когда я наконец разглядел закономерность – сидя на балконе в гостинице и читая статью в «Ванкувер Сан» об обвале шахты, где я всего неделей ранее обнаружил дверь, – то поначалу не подумал, что это дело рук человеческих. Я винил время. Винил двадцатый век, который старательно уничтожал сам себя, как Уроборос. Я решил, что дверям, возможно, нет места в современном мире, что всем им суждено рано или поздно закрыться.
Нужно было раньше догадаться: судьба – это красивая сказка, которую мы рассказываем себе. За этой сказкой прячутся люди и наши собственные ошибки.
Может, я уже знал правду – еще до того, как получил доказательства. Я чувствовал, как в душу закрадываются подозрения, беспокоился, что за мной наблюдают в ресторанчиках Бангалора, слышал чьи-то шаги в переулках Рио. Примерно в это время я начал отправлять отчеты Корнелиусу в зашифрованном виде, используя изобретенный мною код, уверившись в том, что кто-то перехватывает мои письма. Ничего не изменилось: двери продолжили закрываться.
Я попытался успокоить себя: ну и что, что закрылись какие-то двери? Они все равно не те. Ни одна из них не приведет меня к Ади, к нашему каменному домику над Городом Нин, к тому мгновению, когда я взошел на холм и увидел вас двоих на одеяле – живых, сияющих, идеальных.
Но, даже утопая в жалости к себе, я задумывался и о другом: что станет с миром без дверей? Разве я сам, еще будучи ученым, а не расхитителем гробниц, не пришел к выводу, будто двери приносят перемены? Я строил гипотезы о том, что двери – это жизненно необходимые пути, позволяющие загадочному и чудесному путешествовать из мира в мир.
Мне кажется, я уже вижу последствия их исчезновения в этом мире: его охватывает скрытый застой, он становится затхлым, как дом, который все лето простоял под замком. В империях никогда не садится солнце, железные дороги пересекают целые континенты, реки богатства не иссякают, а машины не знают усталости. Это огромная и жадная система, которую нельзя уничтожить, – то ли божество, то ли двигатель, что поглощает людей целиком и отрыгивает в небо черный дым. Насколько мне известно, имя этому божеству – Современность, а его согретая углем утроба несет в себе Прогресс и Процветание. Но я вижу лишь косность, тиранию и пугающее сопротивление переменам.
Боюсь, я уже понял, что случается с миром, в котором нет дверей.
Но бросить поиски дверей для меня значит перестать искать твою маму, а этого я сделать не могу. Просто не могу.
Для начала я пошел по старым следам Ади, предполагая, что дверь в Начертанный может прятаться в каком-нибудь другом мире. Непросто было собирать истории из обрывков ее рассказов и слухов, которые я собирал на людных улицах и в обшарпанных барах, ловя невнятные и пропахшие джином слова. Но я не отступал. Я нашел дверь в Сент-Урсе, дверь на Гаити, дверь шелки и еще с десяток других – все они теперь уничтожены. Сожжены, обвалились, разрушены и забыты.
Только в 1907 году мне удалось увидеть своих преследователей. Я наконец нашел греческую дверь – холодную каменную плиту в заброшенной церкви – и попал в мир, который Ади некогда описала как «кромешный ад». Мне не хотелось повторять ее опыт (по ее словам, она чуть не попала в рабство к племени, которое возглавляла женщина с ледяными глазами), так что надолго задерживаться не стал. Я побродил там меньше суток, тайком пробираясь через снега, но не нашел ни признаков жизни, ни чего-нибудь ценного. Весь мир состоял из бесконечных рядов черных сосен, серого, как металл, неба и разрушенных остатков то ли форта, то ли деревни. Если в этом месте были еще какие-то двери, я не успел обнаружить их за такой короткий срок.
Я вернулся через каменную дверь под заплесневелые своды церкви Святого Петра. Уже выбравшись, сильно дрожа, вдыхая запах соли и извести, которыми был пропитан средиземноморский вечер, я заметил на выложенном плиткой полу пару ног в черных ботинках.
Они принадлежали высокому хмурому человеку в форме с латунными пуговицами и в круглом головном уборе, какие носила греческая полиция. Мужчина не слишком удивился, увидев, как припорошенный снегом иностранец выползает из стены. Скорее, он выглядел недовольным.
Я кое-как поднялся.
– Кто… Что вы здесь делаете?
Тот пожал плечами и развел руками.
– Что хочу. – Незнакомец говорил на английском со странным утробным акцентом. – Хотя я, вероятно, поторопился. – Он вздохнул, демонстративно смахнул пыль со скамьи и присел, чего-то дожидаясь.
Я сглотнул.
– Я знаю, зачем вы здесь. Не притворяйтесь. И я не позволю, не в этот раз…
Его издевательский смех прервал мою смелую речь.
