Я не могла сказать, что Два-Одиноких-Старика и Джеро не заслуживали того, чтобы я сдала их с потрохами. Но не могла сказать и то, что Агне, Ирия и остальные этого заслуживали. И определенно не могла представить, что если сама сдамся Империуму, который предала, дело кончится чем-то кроме моего трупа, превращенного в трофей.
Так что сделала единственное, что таки могла.
Я подняла меч. Я уперлась пятками в пол. И понадеялась, что хоть прическу ей испорчу, прежде чем она меня проткнет.
Трое магов обменялись взглядами и короткими кивками, придя к тому же выводу. Они продолжили наступление. И я шагнула навстречу.
А потом сотряслась земля.
Сперва слабо, я едва ощутила сквозь подошву. Но все-таки заметила. Веллайн вскинула руку, приказывая остальным застыть, с подозрением на лице задумалась, почувствовала ли то же самое, что и я.
Второй раз ее подозрения развеялись.
Пол под ногами дрогнул. Снова и снова, с каждым разом все сильнее, пока я не ощутила отдачу в груди. Хаос сражения – песнь Госпожи, вой, крики ужаса и боли – умолк под натиском громогласного, тяжелого звука.
И чего-то ровного, далекого, слабого.
Сердцебиение.
И оно нарастало.
– СМОТРИТЕ!
Кто-то заорал. Все глаза, кровоточащие и нет, обратились вверх, за окно.
Среди снега и темноты зажглась искра, алым свечением во мраке. С каждым ударом сердца она становилась ярче, подсвечивая сделанную из обломков деревяшек грудь, рогатый череп громадного зверя, здоровенный кулак из дерева и пламени, что занесся и…
БЛЯДЬ.
Я ринулась вместе с остальными прочь от окна, и кулак пробил стекло, взметая град осколков и снег. Внутрь влетел холодный ветер, завывая под грохочущие удары сердца и сотрясающие все вокруг шаги – в зал ввалилось нечто огромное.
Я уставилась вверх, на череп, царапающий потолок.
Чучело уставилось вниз, на меня.
И мне вдруг подумалось: а ведь Веллайн была права, наверное, когда говорила, что я вечно приношу кучу бед.
Я сражалась с главарями и армиями за их спиной до последнего бандита.
Я входила в логово зверей, известных лишь по количеству съеденных людей.
Я видела вещи более жуткие и диковинные, чем ты только можешь представить, разбросанные по этому пропащему миру, о некоторых я даже колеблюсь заговаривать, потому что знаю, ты не поверишь.
Так что поверь вот во что: я никогда не видела ничего – ничего! – подобного.
Битва затихла. Мечи опустились, глаза взметнулись вверх. Даже умирающие, казалось, перестали стонать. Под взглядом этой штуковины, двумя кострами, горящими в пустых глазницах, все звуки, кроме треска его огня и биения его сердца, как будто стали запрещены.
Богохульны.
Оно не было чудовищем, это чучело, что нависло над теми из нас, кто все еще стоял на ногах. Оно не двигалось на инстинктах или по приказу, раскачивая огромным черепом вперед-назад, источая дым и роняя угли из тела. Оно не нападало, как поступило бы чудовище, ведомое голодом или яростью. Оно просто стояло, глядя на нас сквозь пелену черного дыма, изливающегося из его сердца. Оно не выдавало ни гнева, ни голода, никаких чувств, помимо смутного безразличия.
Оно не было чудовищем.
Я знала, как убивать чудовищ.
А эта штуковина… она…
– МОЙ ГОСПОДИН!
Обительщик подобрался ближе, не обращая внимания на засевший в груди меч, и выронил отрубленную конечность, которую нес. Его глаза, плачущие кровью, блестели исступлением, что могло сравниться разве что с одержимостью его же улыбки. Фанатик рухнул на колени, глядя на чучело снизу вверх.
– Я молился так долго, что я… я не… – Губы задрожали, силясь выговорить слова, которые все не шли. – Я так рад, что увидел тебя… до того… до того, как…
Голова обительщика запрокинулась назад. Рот широко разинулся. И из него, из ноздрей, из глаз хлынул поток крови, осушивший его за шесть секунд. На седьмую, когда огневдох догорел в его венах, фанатик рухнул на пол высохшей, пустой оболочкой.
То, что кровоточащий изо всех щелей человек был лишь вторым по шкале странностей, что-то да говорило о нашем положении.
– Эта дрянь… – прошептала я, уставившись на чучело, – не может быть…
Даже самый разумный обительщик все равно безумец. Обительщик, накачавшийся наркотой настолько, что голова взорвалась, внушал еще меньше доверия. Но в чем таки можно на него положиться, так это что он узнает своего бога.
И все же, даже глядя на эту хреновину, даже чувствуя, как слова умирающего засели в мозгу, будто копье, я не была уверена.
«Неужели это, – гадала я, – тот самый Видящий Бог?»
Огромный череп, словно в ответ, со скрипом горящего дерева повернулся. Сквозь завесу дыма в меня вперился пустой взгляд. И меж ударами его сердца я расслышала голос.
–
Нет, не расслышала.
–
Ощутила. Так же остро, как любую рану.
Стремление удрать засело где-то глубоко внутри, похороненное под слоем страха так, что сдвинуться с места стало невозможно. Я не могла бежать, не могла шелохнуться, не могла думать, чувствуя голос в голове, будто пламя, расползающееся по измученной засухой равнине.
–
