Десять железных стрел полностью

Мне не должно было быть так сложно. Я не должна была столько тянуть. Не должна гадать, кто он такой, не должна думать ни о чем, кроме того, что он в моем списке, а раз он в моем списке, то должен умереть.

Но…

Я потянулась приспустить кляп.

Может…

Боль обожгла руку, заставила пальцы скрючиться, словно сучковатые когти.

– НЕТ.

Голос Какофонии, жаром в ушах, в сердце, звоном по телу. Он прорвался в меня снова, злой, раскаленный язык огня.

– Вспомни его, – ощерился Какофония. – Вспомни, что он с тобой сделал.

– Но… – охнула я. – Что если…

– Не имеет значения. – Жар отступил, самую малость, замер где-то на грани почти теплоты. Почти нежности. – Он не имеет значения. Как и все, что он делает. Его судьба была предрешена той ночью. Он это знает – и знал с тех самых пор.

Я скрипнула зубами. Моя рука опустилась, замерла у пояса.

У меча.

И боль отступила еще на шаг.

– Кому бы он ни помогал, кому бы не помогал, – зашептал Какофония, – все это ради него самого и той вины, что он несет на плечах. И ни разу он не задумался о тебе, о том, что у тебя отнял, что они с тобой сотворили.

Югол распахнул глаза. Яростно замотал головой. Из-за кляпа донесся звук – крик? Мольба? Проклятие? Мог ли он слышать голос Какофонии?

Или издал тот звук потому, что я обнажила меч?

– Позволь ему жить, и его имя будет жить вечно. – Голос Какофонии стал чем-то внутри меня, пылающим ярко, но не горячо. Чем-то, что заставило меня поднять клинок. – Он будет пятном на лике справедливости, оскорблением тебя, всего. Убей его, и это твое имя будут шептать. Твое имя станет потрясать таких, как он, и держать чудовищ в тени.

Я пыталась напомнить себе, что Какофония не человек и не может знать, что такое проливать кровь. Какофония – оружие. Он убивает, разрушает, пожирает останки. Движимый этим голодом, Какофония вынужден его утолять. Я пыталась себе это напомнить.

И понять, когда успела приставить к горлу Югола меч.

– Как может этот мир жить спокойно, когда в нем обитают существа подобные ему? Как можешь ты жить спокойно? А она?

Я зажмурилась, сглотнула ком. Югол приглушенно всхлипнул.

– Все твои жертвы, все сделанное, чтобы вырезать гниль вроде него из трупа этого мира, будут напрасны, если ты его пощадишь.

Я снова скрипнула зубами, сжала эфес. Югол лязгнул цепями, кровь из ран брызнула на пол.

– Без мести нет справедливости. Без приговора нет будущего. Убей. Стань собой.

Капля крови скользнула по клинку, упала мне на кисть. Югол кричал, пока не остался лишь влажный хрип.

А на ухо все продолжал шипеть полный огня голос.

– Верни себе небо.

Я шагнула за порог. Дверь за спиной скрипнула, с тихим щелчком закрылась. Я уставилась на длинный коридор от подвала к четырнадцати деревянным ступенькам, что вели обратно в трактир.

Острие меча скрежетало, волочась по полу, заглушая прерывистое дыхание и шаги, пока я шла к ступенькам и преодолевала их. Одну за другой.

Меня встретила темнота кухни. Кофейник на столе, забытый и остывший. Паутина в углу под потолком. Я вдохнула холодный воздух.

И ощутила вкус золы.

– Частенько мы этим занимаемся, м-м? – поинтересовалась Агне.

– Ты о чем? – отозвалась я, продвигаясь вместе с ней по коридору.

– Не уверена. – Агне задумчиво хмыкнула под плеск жидкости. – Мне, как и любому верноподданному магу, наверное, не хотелось уходить в скитальцы, но признаюсь, молва доходила весьма соблазнительная.

– Продолжай.

Мы, пятясь, спустились по ступенькам.

– Обещай, что не посчитаешь оскорблением, если я скажу, что истории о тебе не входят в число моих любимых, – проговорила Агне, пока мы обходили стылую кухню.

– Обещаю, – соврала я.

– Не то чтобы в них не было своей привлекательности… в особенности в эротических, не побоюсь сказать, однако они все столь… гнетущие.

Мы прошли общую комнату, убедившись, что залили как можно больше пола.

– Я обожала рассказы о том, как скитальцы путешествовали в одиночку, упивались свободой Шрама и его просторами, ковали судьбу для самих себя, а не для Империума.

– Ожидания не оправдались, ха? – хмыкнула я. – Само собой.