В его глазах, широко распахнувшихся, я увидела осознание. Он помнил нищего, помнил жирную ворону. Как и я, знал, кто они такие. И понимал, что я сейчас предложу.
– Нет, – голос Джеро стал тихим, встревоженным, глаза скрылись в тенях, когда он наклонился ниже. Заметив, что я собираюсь возразить, он поднял ладонь. – Да, ты права. Этот нищий именно тот, о ком ты думаешь. И нет, мы не станем к нему обращаться.
– У нас нет выбора, – отозвалась я. – Без чертежей нам ни за что не удрать с Реликвией. Сам сказал.
– Сказал, но…
– Ни у кого, кроме них, чертежей быть не может, верно?
– Нет никаких гарантий, что…
– И если мы не попытаемся, то все на хер зря, так?! – рявкнула я. – И весь тот монолог про лучший мир – это просто второсортная опера, м? Без Реликвии мы вернемся прямиком к тому, что было – к убийствам, к бойням, к… к…
«К тому ее взгляду, – просочились мне в голову мысли, которые я не могла изгнать. – Перед тем, как я ушла, чтобы снова убивать».
– К мести? – спросил Джеро.
Я холодно выдохнула.
– И к ней тоже. – Я наклонила голову к плечу. – Так что, Два-Одиноких-Старика их боится, или как?
Лицо Джеро стало непроницаемым.
– Наш покровитель предпочитает, чтобы его имя не упоминали на людях. Он осознавал присутствие лиходеев в этом городе еще до того, как сюда прибыл. Его мнение – и я с ним согласен, – что наша операция и без того сложна, чтобы привлекать к ней смертоносных, жадных воров, которые…
– Которые не мы?
– Которые не знают иной верности, кроме как другим смертоносным, жадным ворам. – Джеро покачал головой. – Должен быть иной выход.
– Он был.
Чуть ниже затылка пробежали мурашки. Такое случалось всякий раз, как меня собирались туда пырнуть. Я шагнула к Джеро, постаралась, чтобы голос зазвучал так же жестко и низко, как удар между ног.
– Мог бы и раскрыть мне план.
Что бы мы там себе ни говорили, чтобы почувствовать себя чем-то бо́льшим, чем просто ходячей кучей зависти и сожалений, почти все, что тебе нужно знать о человеке, ты выяснишь в первые пять минут разговора – а именно, хочет ли он тебя убить, насколько сильно и как скоро.
Джеро был не таков. Тот, кто носит морщинки как шрамы и улыбается так легко, просто обязан хранить массу тайн. Но когда я заговорила с ним так, когда увидела, как дрогнула его легкая улыбка, когда он ответил мне лишь пустым взглядом, я поняла, как он умудрился столько их сохранить.
Он мне не доверял.
Полагаю, удивляться тут нечему – вряд ли тебя поставят во главе секретного налета с целью свергнуть империи, если ты доверишься любому. Но удивительно, впрочем, то, что я ощутила укол боли. И возненавидела себя за него – я занимаюсь всем этим слишком долго, чтобы ждать, что Джеро вот так просто мне доверится.
И слишком, слишком долго, чтобы меня задело обратное.
Но… не знаю, наверное, просто очень уж приятно находиться среди людей, которые не смотрят на меня как на чудовище. Во всяком случае, хоть какое-то время.
– Ты права.
Я моргнула, пораженная. Этого я тоже не ожидала.
– Во всем этом, – Джеро вздохнул. – Мне стоило раскрыть тебе план. И у нас нет другого выхода. – Он глянул на Урду, нахмурился. – Чтобы был хоть какой-то смысл, Урде нужны эти чертежи. Или нечто максимально приближенное.
Джеро снова посмотрел на меня. Без легкой улыбки. Без глубоких морщин. И определенно без доверия.
Но, по крайней мере, уже ближе к тому. И боль отступила.
Во всяком случае, хоть на какое-то время.
– Ты правда считаешь, что мы сможем найти нужное? – спросил Джеро. – Вороний рынок не терпит зевак.
Как я уже сказала, будешь заниматься тем же делом достаточно долго, и плохие идеи станут рефлексом. Я бы подумала, что Джеро из тех, кто это понимает. И все же, запахивая палантин поплотнее и отправляясь дальше, я вряд ли могла винить его за осторожность.
В конце концов, просить о помощи убийц – это всегда плохой знак.
Особенно – Пеплоустов.
Ладно, я знаю, Джеро сказал, что лучший способ избежать внимания – это выглядеть как тот, на кого остальное общество обращать это самое внимание не хочет, как, например, поступал Кропотливый. И ладно, да, признаю, идея звучит очень хорошо, очень практично и, как заметил Джеро, очень действенно.
Но так как мы только что продолбали Кропотливого, с действенностью как-то переборщили, верно?
Видишь ли, Революция, может, и ценит своих шпионов и саботажников, но пушки и взрывы она ценит все-таки больше. И пусть Кропотливый, может, и был превосходным шпионом – ровно до того момента, как оказался убит, и не люблю хвастаться, но я сыграла в этом немалую роль, – шпионил он для державы, которая не то чтобы вообще не понимала более утонченные искусства, помимо тех, что позволяют сотворить взрывы еще круче.
Для наших же целей были нужны люди, которые не просто заигрывали с утонченными искусствами как со средствами для достижения цели. Чтобы найти то, что нельзя отыскать, для того чтобы повернуть невозможное, мы нуждались в большем, чем могли снять с трупа шпиона средней руки. В подковерных играх Кропотливый был всего лишь любителем. У любителей забавы. Мы нуждались в профессионале.
