На переднем сиденье расстелена газета, на ней – нарезанное сало, вареные яйца, хлеб, соленые огурцы.
Через проход сидят Миша, второй водитель Валера и географичка Прудникова.
Я ложусь на заднее, широкое сиденье.
Классная негромко говорит Мише:
– Хороший ученик… Мать в родительском комитете… Нельзя…
Миша что-то бурчит, шелестит бумагой. Звенят стаканы.
Натягиваю кроссовки. Ноги за ночь распухли, еле влезают. Миша и Классная спят на переднем сиденье, обнявшись. Валера и Прудникова – тоже вместе, через проход. На полу валяются две пустых бутылки от водки.
Я осторожно, чтобы их не разбудить, закрываю дверь автобуса. Холодно. Я застегиваю куртку.
Возле палатки курит Онищенко.
– Привет! – Он сует мне руку, я жму ее. – Ты где спал, в автобусе? Ладно, ты не обижайся за это. Пошли, что-то покажу…
– Затычки?
– Какие, бля, затычки? Ты что, дурной? – Он смеется.
Идем по лесу в сторону шоссе. Онищенко останавливается.
– Дай слово пацана, что никому не скажешь.
– Слово пацана.
– Дай зуб.
Я цепляю ногтем передний зуб.
Он сует руку в карман, достает значок. На нем – Томас Андерс с Дитером Боленом и надпись «Modern Talking».
– Я вчера у пацана купил.
– За сколько?
– За четыре.
– Значит, они не забрали у тебя деньги?
– Нет. Но ты мне зуб дал, что никому не скажешь. Все, пошли назад.
Стою на балконе. Двор почти не виден из-за зелени деревьев. У подъезда тормозит «форд», почти новый – лет пять максимум. Выходит Юля с пятого этажа – в коротком черном платье, с маленькой черной сумкой. Она кивает водителю, заходит в подъезд.
Я резко дергаю ручку, первая балконная дверь ударяется о вторую, дребезжит стекло. Я кричу:
– Мама, я выброшу мусор?
Мама отвечает из кухни:
– Поздно уже, двенадцатый час. Всякая шваль по улицам ходит…
– Никто там не ходит.
– Ну, как хочешь…
Щелкаю выключателем, открываю дверь в туалет, хватаю синее ведро с черной крышкой. Сую ноги в старые кеды, выскакиваю из квартиры.
Юля стоит на площадке между вторым и третьим этажом, у почтовых ящиков, курит. Я говорю:
– Привет.
– Привет.
– Сигареты есть?
– А не задрал ты уже меня, а?
– Я тебя не драл.
Она отводит ногу и бьет меня по колену. Больно. Я сжимаю зубы, морщусь, но не ору.
– Ты что – вообще?
– Что вообще?
– Ну на фига так делать?
– А на фига так говорить? Все твоей маме расскажу – и что куришь…
– А я – твоей расскажу.
– Рассказывай. Что ты ей расскажешь?
– То и расскажу. Что куришь, что это самое…
– Что «это самое»?
– Сама знаешь.
– Ничего я не знаю, ясно? Я – взрослый человек, мне в мае было восемнадцать, понятно? А ты еще пацан.
Я в шутку замахиваюсь на Юлю, она отступает.
Я спрашиваю:
– Оставишь добить?
– Держи.
Она передает мне сигарету. Фильтр – в темно-красной помаде. Я осторожно обрываю с него бумажку.
– Что, боишься заразиться? – Юля улыбается. – Не бойся, у меня триппера нет.
– Ничего я не боюсь, просто неприятно.
– Что неприятно?
– Помада.
– А-а. Ну ладно, я пошла. Пока.
– Пока.
Захожу в квартиру, захлопываю дверь. Мама кричит из кухни:
– Где ты так долго ходишь?
– Юльку встретил, поговорили.
– Что у вас с ней за общие интересы? Тебе четырнадцать, ей – восемнадцать. Шляется где-то допоздна, потом ее на машинах привозят…
– Не на машинах, а на машине – всегда на одной.
– А какая разница?
Я ставлю ведро в туалет, выхожу на балкон. Уже совсем стемнело. Смотрю на окна Юлиной квартиры – все светятся. Они живут в двухкомнатной квартире, почти такой, как у нас, вшестером – Юля, ее брат – в шестом классе, родоки и дед с бабкой. Приехали семь лет назад из Эстонии, ее папаша и дед были военными, а потом их оттуда поперли. Когда они только приехали, Юля ходила с длинной черной косой. Это сейчас она постриглась и сделала мелирование.
Стоим с Юлей в подъезде. Сигарет нет. Она говорит:
– Смотри, какое загаженное стекло. Ничего через него не видно.
– Типа их кто-то моет…
– Ну я не знаю… Должны мыть – уборщицы какие-нибудь.
– Какие уборщицы? Ты видела хоть раз, чтобы подъезд убирали?
– Не-а.
– Ну вот. Взяла бы и вымыла, если не нравится, что грязное.
– Вообще, мне все равно. А если бы и ты вымыл – сидишь днями дома на каникулах. Все б тебе спасибо сказали…
Я вынимаю из кармана ключ, ковыряю зеленую стену. На ней до ремонта была надпись «Семь лет прошло, немалый срок – вставай за хеви-метал рок. Мой друг, кончай вола доить, нам без металла не прожить». Это написали друзья Дэника из сороковой квартиры. Он уже год, как в армии.
– Что ты делаешь? – говорит Юля. – На фига стену портить? Только ремонт сделали.
– У тебя не спросил.
– А мог бы и спросить – у старшего товарища. – Она смеется.
Я смотрю на полоску ее загорелого живота между юбкой и кофтой. В пупке – серебряная сережка.
– От тебя воняет, ты ебалась.
– Ты что – дурной?
– Говорю – воняет.
– Не, ты что – на самом деле дурачок?
– Ты пила и ебалась, ты пьяная и оттраханная дура, ясно, кто ты?
– А ты кто? На себя посмотри. Ты еще молодо выглядишь, мальчик, ясно?
– Неясно.
– Ну, неясно, так неясно. Меня это не волнует.
Юля начинает подниматься по лестнице. Я смотрю на ее ноги.
Захожу в троллейбус. Сзади кто-то трогает меня за плечо. Поворачиваюсь. Юля.
– Привет. Откуда ты?
