Оказалось, что ни Наполеон, ни Бальзак не умели исповедоваться. Но если первый просто рассказывал о себе такое, что не пахло ни покаянием, ни мало-мальским смирением, то второй из этой пары просто не мог и не умел выразить свои душевные движения с должной подробностью. Достию казалось, что все логические выводы и умозаключения свои Советник извлекает, словно фокусник голубей из шляпы, будто бы ниоткуда и безо всякого труда – в виду какового убеждения Бальзак давно приучился давать своим близким самые обширные пояснения. Он прибегал к этому способу выражения своей мысли относительно хоть бы и самого маловажного происшествия. Подобно такому убеждению Достия, самому Советнику умение других людей обращаться с душевными треволнениями казалось чем-то необыкновенным, а порою и невозможным.
Достий же услышал сейчас гораздо больше, нежели было сказано вслух, он недаром прожил во дворце уже два года и был от природы чуток к чужим переживаниям. Ему открылось достаточно.
Блестящие манеры и внешность Гаммеля обеспечивали тому сонм друзей и знакомых, а также внимательное к нему отношение. Окружающие, очевидно, любили его или, по крайней мере, уважали. Сам Император беседовал с ним с нескрываемым удовольствием, обменивался шутливыми замечаниями и задорными репликами. Острословие де Ментора, к тому же, произвело фурор в правящих кругах, да и среди простого народа. Виконт умел всеми правдами и неправдами добиться своего, самый внешний вид его, роскошный и такой обворожительный – все приковывало взгляд. А выступление на заседании и вовсе Советника, похоже, добило – пусть даже Император и не был свидетелем этого действа .
Завидовал ли Бальзак подобным успехам? Если Достий не смел говорить о том, что Советник думал, то, по крайней мере, был уверенным в том, что тот чувствовал, и чем более отстраненным был его вид, тем отчетливей было понимание. Достий не хотел думать именно о зависти. Это был один из основных грехов, а дружеские отношения с Советником как-то мешали ему примерить на того столь неблаговидное качество. Да и на ревность это не было похоже – это лишь было аналитическим выводом о том, что другой человек на его месте, возможно, был бы уместнее и полезнее, как для государства, так и для Его Величества Наполеона. К тому же, Советнику бы, пожалуй, тоже хотелось быть интересным и притягательным (и в первую очередь – для Наполеона, это Достий отметил без колебаний), ставить других на место парой фраз, сказанных надлежащим тоном… Но его ровный голос, малоподвижное лицо, привычка держаться в тени и вечная готовность растеряться при столкновении с чужими (а то и со своими) эмоциями решительно портили дело…
- Знаете… – начал Достий. – Прошу вас, передайте мне ножницы – я боюсь, что если буду рвать, то все испорчу. Благодарю вас. Знаете, не так давно мне показалось, что я тоже не достоин той любви и той заботы, что мне оказывает отец Теодор. Я чувствовал себя совершенно несчастным. Мои недостатки не ускользают от моего внимания, а тут я и вовсе ничего кроме них не видел. Но после приватной беседы я знаете, что уяснил? Он принимает меня таким, совершенно спокойно и благодушно. Разве Его Величество не делает то же самое? Нет, прошу вас, не перебивайте меня… Лучше пододвиньте мне клей, я очень боюсь накапать на стол… Спасибо. Более того, я заметил в его поведении нечто очень важное. Он оберегает вас. Заботится, чтобы никто не нанес вам обиды, не причинил неудобства. Я не думаю, что Императору это в тягость. Ему доставляет удовольствие то, что эти его действия востребованы. А ваша ему помощь в повседневных делах? Вы то и дело ворчите, что монарх несдержан, тороплив и прочее… Но вы рады быть полезным ему. Вы оба поддерживаете друг друга там, где чувствуете слабину. А какой человек не имеет слабины… К тому же, вы сами мне как-то говорили, что дружеские отношения строятся отдельно от любви, и в дружбе часто происходит то, что не происходит в любви, а значит…
Достий растерянно замолчал. Он не смел поднять глаз на своего слушателя, чтобы посмотреть, какой эффект возымела его проповедь. Молодой человек удивлялся сам себе: ведь обычно он считал себя молчаливым и чутким слушателем, а тут вдруг вздумал говорить – и скорее всего потому, что из самого Бальзака слова было не вытянуть. Тут снова оправдала себя починка книжек – можно было сделать чрезвычайно заинтересованный в очередной странице вид.
