Шульц подавился котлетой. Выпучив глаза, он забился в кресло, стал маленьким и жалким. Рыхлов отшвырнул стул. Со стола упал бокал и разбился. Глафира Платоновна испуганно вскрикнула. Соболевский покашливал… Тем временем Петр Варфоломеевич дал Шульцу подряд еще несколько пощечин.
— Вы знаете, за что, господин офицер?
Шульц не отвечал.
— Он сумасшедший! Вяжите это хамское отродье! — Рыхлов бросился на Петра Варфоломеевича.
— Прочь, торгаш! Вы продали этому немцу крестьян и честь «моей Ксаны! — Петр Варфоломеевич схватился за косяк двери. Шульц опомнился и торопливо протянул руку к кобуре. Петр Варфоломеевич, заметив это движение, схватил стул и поднял его над головой.
— Руки вверх!
Шульц побледнел.
Бровченко выдернул из его кобуры револьвер и сунул себе в карман.
— Вы посягнули на честь немецкого офицера, вас расстреляют! — сквозь зубы выдавил Шульц.
— Вы посягнули на честь моей дочери! Вы расстреливаете немощных стариков! Вы — дикие звери!.. Вас надо уничтожать… — Бровченко отшвырнул стул, хлопнул дверью и выбежал.
На улице он остановился. Колотилось сердце, на седоватых висках выступили капли пота.
— Куда? — возник вопрос.
И только теперь он полностью осознал, что произошло. Он оскорбил немецкого офицера, подданного кайзера. За такое оскорбление — расстрел. Расстреляют, как тех седых стариков… Три года он ходил в атаки, смотрел смерти в глаза, и она его не тронула. Для чего? Чтобы теперь над ним поиздевался этот немецкий офицер?.. Погибнуть от руки врага не в славном бою, а со связанными руками, с оплеванным, оскорбленным чувством, на своей земле?
«Кому немцы уж очень допекли — пусть придет к нам в лес, вместе будем бить врага!» — сразу вспомнился призыв партизан. У них Шульц хотел отобрать свободу, они не покорились, ушли в лес, объявили немцам войну. Они будут уничтожать шульцев… Они и его примут.
Минута — и Петр Варфоломеевич был в своей комнате. Торопливо сорвал с гвоздя шинель, вытащил из ящика револьвер, порывисто обнял жену, дочерей.
— Куда, Петя? — Татьяне Платоновне стало дурно.
— Па-па!
— К ним! В лес! Немцев бить!
Он выбежал в сад. Муся кинулась за ним, но отца не догнала. Ксана смачивала виски Татьяне Платоновне.
Через несколько минут во двор к Бровченко вошел взвод немцев под командой капрала.
После двух бессонных ночей Татьяна Платоновна собралась к родителям посоветоваться, что делать с Ксаной. Соболевские встретили Татьяну Платоновну враждебно. Рыхлов демонстративно отвернулся и ушел в другую комнату. Отец подошел, опираясь на палку.
— Где муж?
— Не знаю, папа.
— Свою офицерскую науку понес к большевикам! Вас, папа, потомственного дворянина, придет отправлять на тот свет! — ехидно бросил Рыхлов из соседней комнаты.
Татьяна Платоновна упала на стул и зарыдала. Никто не утешал ее.
— Я пришла… спросить о Ксане… Что ей делать?
— А-а-а!.. У своего большевика спроси! — издевался отец. — Мужицкая кровь весь род опозорила. Смотреть: не могу! Зачем я тогда, после твоей свадьбы, впустил вас в свой дом?..
Вошел Рыхлов и, брызгая слюной, набросился на убитую горем женщину.
— Ксана знала, как отдаваться офицеру, пусть знает, как концы прятать.
— Это — грубо, Владимир! — выглянула из спальни Глафира Платоновна.
— Грубо? Ксана поступила не грубо?! — и ушел в сад.
Глафира Платоновна, завернувшись в персидский халат, подсела к сестре.
— Чего ты от нас хочешь, Таня?
— Посоветоваться… Одна я… — она опять зарыдала.
— Аборт надо делать, — равнодушно оказала Глафира Платоновна. — Куда ей рожать?
Татьяна Платоновна билась головой о стол, ломала руки. Отец раздраженно покашливал. Сестра, скрестив руки на груди, рассказывала какую-то интимную историю из жизни своей гимназической подруги.
— Понимаешь, Таня, ей удалось концы спрятать в воду. Что поделаешь — молодость…
Татьяна Платоновна не слушала — чересчур уж фальшивыми были слова сестры. Да и к чему этот пример? Но надо было что-то предпринять. Она попросила:
— Папа, отвезите Ксану в Сосницу. У вас много знакомых врачей.
Платон Антонович гневно замахал руками:
— Ты с ума сошла? Большевики в лесу… Нет-нет…
У Татьяны Платоновны что-то оборвалось в груди. Расползлось, как гнилые нитки, все то, что в течение многих лет, казалось, связывало ее с родными. Она шла сюда, лелея хоть слабую надежду получить совет у родителей и сестры. Но отец и сегодня такой же, каким был всегда, — капризный и заносчивый. Он даже не попытался подумать о ее несчастии. Чужой, равнодушный, он отталкивал ее от себя так, как отталкивал десятки крестьян с их просьбами. Отец оставался спесивым, безрассудным, жестоким.
Куда делась Глафирина жалость к несчастным, с которой она так носилась? Выходит, сестра — только ловкая актриса в жизни… Вот когда Татьяна Платоновна убедилась, что у сестры все было напускным, фальшивым.
Глафира была чужой и далекой.
Татьяна Платоновна поднялась и, шатаясь, молча вышла из комнаты. Через двор почти побежала. Теперь она хорошо поняла, что для нее этот дом больше не существует.
На следующий день Татьяна Платоновна и Ксана с узелками в руках пошли в Сосницу. Муся позвала к себе Марьянку.