Мирон попятился к дверям — «в хату вошел Писарчук в сопровождении Вариводы, двух немцев и двух одетых в синие жупаны гайдамаков. Писарчук прошел мимо хозяина, положил на стол длинный лист бумаги, ткнул в него грязным покрытым волосами пальцем и сказал:
— Пришли, Мирон Пилипович, забирать контрибуцию. Ведь сами вы не хотите отдавать то, что с вас полагается. Думаете, немцы простят? Хлопали Надводнюку — вот и имеете! С вас десять пудов хлеба и телка, — Писарчук поднес бумагу к глазам Мирона. Тот отвернулся, тяжело дыша, присел на краешек широкой скамьи.
— Я грамоты не знаю, Федор Трофимович.
— Вот они подтвердят! — кивнул Писарчук на Вариводу и гайдамаков.
Мирон низко опустил голову. В дверях, вытянувшись, застыли немцы. Лихо закинув кисти своих шапок на спину и опираясь на сабли, стояли гайдамаки. Несколько минут длилось молчание.
— Нам нужно еще все село обойти, а вы задерживаете, Мирон Пилипович. Идите, насыпайте хлеб в мешки!
Писарчук поднялся. Мирон, пошатываясь, подошел к нему:
— Где же у меня хлеб, Федор Трофимович? Бог видит, пуда три-четыре будет, а до нового еще далеко… Сами посмотрите, я и кладовку открою, — Мирон распахнул дверь в сени, стукнул крючком кладовки. — Смотрите, смотрите…
Писарчук, пригнувшись в дверях, прошел в кладовку. Мирон развел руками в пустом закроме.
— Где у меня хлеб? Кто в поле работал?.. Сын где-то в плену или погиб. Я — уже стар.
Писарчук чиркнул спичкой. В закроме лежала горка пропахшего мышами зерна.
— Вы, может, припрятали свой хлеб?
— Федор Трофимович, побойтесь бога! У меня же земли полоска — взрослый человек перешагнуть может, а вы… У вас поле, а заработать мне не под силу…
— Ну-ну! — сверкнул глазами Писарчук. — Видал, какие орлы приехали в синих жупанах? Сын мой, Никифор, командиром у них!.. Насыпайте в мешки зерно! — и подбросил сапогом сшитый из дерюжки мешок.
Мирон съежился в углу возле закрома. Руки и ноги у старика дрожали.
— Федор Трофимович, с сумой по миру пустите… Нищим на старость делаете. Пусть бы немцы, а вы же свои!.. Помилосердствуйте!.. Не губите на старости, богом прошу! — Мирон упал на колени.
— Эх, разболтался старик! Хлопцы!
В кладовку вбежали гайдамаки.
— Поговорите с ним на своем языке. Не хочет платить контрибуцию, а большевикам помогал.
— А-га! — выкрикнул гайдамак. — За-а-хочет!..
Под потолок взвилась нагайка. Мирон упал. Гайдамак наступил на него. Нагайка вытягивалась вдоль тела, обвивалась вокруг головы и ног. Мирон извивался, стонал, хватал воздух руками и плевал кровью.
Немцы и второй гайдамак влезли в закром, сгребли все зерно в мешок и отнесли его к воротам, где стоял воз. Гайдамак открыл хлев, но телки не было.
— Не ищите, хлопцы, скот на лугу.
Писарчук направился к Гнату Гориченко.
С высокой сосны Степану Шуршавому видны опушка, луг и зеленый ковер хлебов вдоль железной дороги. На лугу пасется стадо. Маленькими, черными крапинками виднеются мальчики-пастушки. На солнце блестят рельсы. Солнечная дымка дрожит далеко на горизонте, где рельсы сливаются с полем.
Шуршавый меняет положение и сидит теперь лицом к селу. На солнце блестит купол церкви, чернеют соломенные крыши, хатенки застыли у дороги, будто древние старухи оперлись на костыли. Шуршавый вытащил из кармана клочок бумаги и табак, но сразу же запрятал их обратно. Из села выкатился желтый клубок пыли. Ветер погнал его к Гнилице, и лишь тогда Степан разглядел пятерых всадников. Их синие жупаны выделялись на желто-зеленом фоне. Затем на солнце засверкали медные каски… Шуршавый вложил пальцы в рот и тонко свистнул.
Внизу затрещали ветки. Под сосной стоял Надводнюк.
— Что там?
— По направлению к железной дороге идут немцы и гайдамаки.
— Сколько их?
— Семеро конных и пятеро пеших.
— Как думаешь, куда идут?
— К железной дороге… Позже видно будет.
— Наблюдай!..
Шуршавый не сводил глаз с дороги. Гайдамаки и немцы быстрым шагом шли вдоль леса. Вот они спустились с холма и затерялись в хлебах. Через несколько минут всадники вынырнули возле железнодорожного переезда… Остановились, наверно, советуются. Передний, на гнедой лошади, указал нагайкой на луг, и все быстро повернули направо.
— Дмитро, я уже вижу…
— Что же ты видишь?
— Они сейчас будут скот угонять.
— Ну-у?
— Правда. Пастухи убегают в хлеба.
— Слезай!
Шуршавый, ловко хватаясь за суки, спустился с дерева и побежал за Надводнюком. Через несколько минут рядом с Надводнюком оказались все партизаны.
— За мной! — пригнувшись, Дмитро побежал между деревьями. За ним — партизаны. Бежали тихо, без слов, без команды. Под ногами потрескивал хворост, ветви били в лицо, перехватывало дыхание, но никто не останавливался, пока весь отряд не добрался до железнодорожного полотна.
— Ложись! — кратко прозвучала команда.
Партизаны легли и лежа поползли через насыпь. По ту сторону насыпи поднялись снова, прячась, побежали к опушке.
Надводнюк умерил шаг, остановился в молодом сосняке, руками раздвинул ветви. Видно поле и луг. Гайдамак на гнедой лошади скакал среди стада и отделял коров. Немцы окружили скот и гнали его на дорогу.