Затаив дыхание, ловя каждое слово Щорса, стояли шеренги бойцов. Сотни глаз, не мигая, впились в черную кожанку, в шоферские очки над козырьком, в стройную тонкую фигуру Щорса. Энергичными движениями рук он подчеркивал каждое свое слово. На бледных щеках играл румянец. Глаза светились от глубокого внутреннего возбуждения. И еще раз каждый боец почувствовал магическую силу его глаз. Они приковывали к себе, звали только вперед. И на площади не нашлось бы ни одного, кто остался бы где-то позади. Командир богунцев говорил о вражеской провокации, цель которой — дискредитировать авторитет советского полка, и подробно остановился на проступке новоприбывших, сагитированных казаком Филоновым.
— В наши ряды пытаются пролезть агенты врага. Какова их цель? Ослабить нашу силу, внести беспорядок, анархию, погубить наше дело. Но это им не удастся! Агентов врага мы будем жестоко карать! Ряды богунцев, преданных делу революции, будут расти и расти. Мы освободим украинский народ из-под ярма немцев и гайдамаков.
Ряды богунцев всколыхнулись.
— Освободим, товарищ Щорс!
— Веди, командир, в бой, мы покажем нашу силу!
— Смерть гайдамакам и немецкому капиталу!
Богунцы угрожающе размахивали оружием, указывая на юг, где хозяйничали отряды немцев и гайдамаков.
— Обещайте мне, что таких позорных случаев в богунском полку больше не будет!
— Обещаем!
— Не будет!..
— Расстрелять таких!
— Вам, — обратился Щорс к Ананию и другим, — в первый и последний раз прощаю. Казака Филонова арестовать!
Шатаясь, подошел к Щорсу бледный Ананий.
— Товарищ командир! Только в бою я смою с себя позорное пятно! Пошлите меня на серьезное дело!
— Верю! Смотреть надо, чтобы не попасться на удочку врага! Стать в шеренгу!
Ананий, Логвин, Дорош и сядринцы сделали «кругом» и стали на свои места. Под конвоем провели Филонова. Он смотрел на Щорса глазами, полными ненависти. Щорс взглянул на него в упор. Филонов не выдержал колючего взгляда и отвернулся.
Петр Варфоломеевич не мог забыть насмешливых слов казака Филонова. На военных занятиях, когда взводные командиры обучали бойцов обращаться с винтовкой или проходить по площади походным маршем, Петр Варфоломеевич чувствовал какую-то горечь в сердце. Иногда это была зависть к молодым командирам. В такие минуты он был почти уверен, что Филонов имел основание говорить ему обидные слова. Разве он, фронтовой, опытный офицер, не мог командовать ротой богунцев? Вопрос этот напрашивался все чаще и чаще, преследовал его. Бровченко угнетала мысль, что ему не доверяют. Вспомнились последние столкновения с Рыхловым, с тестем, с Шульцем, уход к красным партизанам. И вот теперь это, как ему казалось, незаслуженное недоверие.
Петр Варфоломеевич молча, аккуратно выполнял возложенные на него обязанности, но своими мыслями ни с кем не делился. В таком состоянии его несколько раз, будто ненароком, заставал Надводнюк. На вопрос Надводнюка, отчего он такой мрачный, Петр Варфоломеевич всегда твердил одно и то же:
— Беспокоюсь о семье, Шульц ведь остался там…
Надводнюк внимательнее присматривался к Бровченко, качал головой и уходил озабоченный. Он пытался вызвать Петра Варфоломеевича на откровенность, но тот избегал разговора.
С этими мыслями пошел Бровченко на пост у хаты, где находились арестованные. Приняв пост, Бровченко стал мерными шагами ходить под окном хаты. В хате было тихо. Петр Варфоломеевич прислонился спиной к крыльцу. Возвращаясь с поля, в накинутых на плечи мешках, — было уже по-осеннему холодно, — мальчишки-пастушки гнали по улице стадо. Изредка проезжали крестьяне. У колодцев собрались женщины. Над Унечей, направляясь на юг, пролетел ключ журавлей. Бровченко долго смотрел им вслед. За журавлями, на юг, в Боровичи понеслись его мысли.
Вдруг Петр Варфоломеевич почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он обернулся. В разбитое окно на него смотрел Филонов. Казак поманил его к себе.
— Чего вам?
— В каком полку вы служили офицером? — тихо спросил Филонов.
— В 542 Киевском.
— А я в 156 конном Донском. Никак не пойму, какой из вас офицер! Службу рядового несете! Неужели вы и до сих пор не поняли, что над вами издеваются?
Бровченко резко повернулся спиной к окну и отошел в сторону. Филонов постучал в оконную раму.
— Часовому запрещено разговаривать с арестованными, — твердо ответил Петр Варфоломеевич.
— Запрещено? — Филонов расхохотался. — Было когда-то! Забудьте! — Он влез на подоконник, закрыв дыру в окне своим широким лицом, и вдруг торопливо, задыхаясь, зашептал. И чем дольше слушал Бровченко его горячий шепот, тем ближе подходил к окну.
