От этого смеха Внучек почувствовал себя тоскливо, все происходило совсем не так, как когда-то он предполагал, разбирая аналогичные ситуации на учебных занятиях, все было буднично и настолько примитивно, что невольно казалось — с таким примитивизмом нельзя сделать ничего хорошего и благородного, нельзя освободить людей, жизни которых угрожает опасность. Хотя человеку, наверное, свойственно облагораживать свои поступки. А истина в том, что судьба не делит людей на плохих и хороших, и через какое-то время и те, что захватили заложников, и те, что будут их освобождать, могут оказаться на грязном тюремном полу либо с заточкой в горле, либо с проломленным арматурой черепом.
Все это было навеяно на Внучека идиотской шуткой о том, что заложников теплее освобождать в июле, а потом вновь началась рутина примерок, прикидок, тренировок вперемежку с руганью Узякина, который упивался своим начальственным положением.
Прибыли, наконец, ребята Собинова.
— Попадешь в коробок, — спросил Узякин одного из них, черноволосого и до синевы выбритого парня, — на десять метров с оптикой?
— Нэт, — ответил тот коротко.
— Ну вот, — повернулся к Собинову Узякин, — а ты говоришь снайпера…
— На дэсат, — сказал солдат, — я без прицела стреляй…
Собинов усмехнулся дилетантству старшего оперативного начальника, не знавшего, что до ста метров оптическим приделом пользоваться бессмысленно. Узякин же недовольно взглянул на своего снайпера-сафариста: не мог подсказать, кретин.
Выбросили во двор коробок спичек. Он упал на притоптанный снег и тут же подпрыгнул: пуля из винтовки черноволосого пробила его и подбросила в воздух, выстрел второго Собиновского снайпера разорвал коробок пополам, после этого на тюремную сцену вышел Узякинский сафарист и промахнулся в остатки коробка. Узякин бросил на него гневный взгляд, буркнул: «Тренируйся», и пошел в кабинет начальника изолятора. За ним, как нитка за иголкой, потянулись Собинов, Внучек и Михалыч.
Зазвонил телефон, Узякин снял трубку, послушал и, выругавшись, выбежал из кабинета, бросив на ходу:
— Стрелок… твою мать, в человека попал.
За ним побежал Михалыч.
Позже выяснилось, что сафарист продолжал пристрелку из окна второго этажа, а чтобы под пули не попал кто-нибудь из сотрудников, поставил в дверях, выходивших во дворик, прапорщика, которого черт дернул эти двери приоткрыть, чтобы посмотреть, как стреляет снайпер.
Очередная пуля срикошетила от вмерзшего в землю камня и попала в дверной косяк, отщепив от него кусочек дерева, который вонзился прапорщику в щеку. От неожиданности он вскрикнул и упал. Видевший все это из своего окна ДПНСИ тут же сообщил, что снайпер убил человека.
Вернувшиеся Узякин и Михалыч долго переругивались, пока их не прервал новый телефонный звонок. Узякин, как и пятнадцать минут назад, взял трубку. Коллега старшего оперативного начальника сообщал, что «гости» и эскорт приближаются к Каминску.
Хряк забалдел больше Шныря, хотя оба приняли таблеток поровну. Буза вмазаться не пожелал.
Теофедрин разбудил в Хряке энергию, которая всегда дремала в нем до поры до времени, а разбуженная водкой, наркотиками или чьим-то косым взглядом вырывалась наружу, сокрушая вокруг все, что попадалось под руку.
— Слушай, Буза, — сказал он без той доли уважения, с какой обычно говорил с Арбузовым, — все равно мы отсюда вырвемся. Давай бабу отоварим, не пропадать же добру, — и он ухмыльнулся, по его мнению, плотоядно.
— Точно, — поддержал его Шнырь, которого таблетки распалили так, что он был готов сразиться даже с Хряком.
— Заткнулись оба, — произнес спокойно Буза, и в этом спокойствии была та уверенность в себе, в устойчивости своего положения, что Шнырь мгновенно вспомнил свое место и перебрался с лавки, на которой сидел Хряк, на лавку Бузы.
— Мы не парчуги, — продолжал Буза тихо, объединяя этим себя и своих подельников в одно целое.
Напоминание о том, что присутствующие не парчуги, отчасти сняло напряжение, возникшее между Хряком и Бузой. Но бес все еще прочно сидел в нем и подталкивал на подвиги.
— Ну, а по согласию? — спросил Хряк, как всякий дебил уверенный в своей неотразимости для женщин и недоумевавший, почему они вообще не бросаются ему на шею прямо на улицах.
Хряк поставил Бузу в трудное положение. Однако немного помедлив, он сказал:
— По согласию можно…
Вся компания уже не дежурила в предбаннике, и если бы сопровождающие вели системное наблюдение за ними, то освободить заложников в этот момент не составило бы труда. Но генерал в машине и капитан со своими ребятами в автобусе были далеко, да и видеть на расстоянии и через обшивку автозака они не могли.
Хряк вышел в предбанник и, качаясь, стал напротив боксика, в котором была Валентина.
— С-слушай, подруга, это… — тщетно искал он в своем мозгу слова, чтобы «обворожить» заложницу.
— Отойди от бокса, — сказал ему Виктор.
Но Хряк сделал вид, что не слышал его.
— Валюха, — нашел наконец первое слово Хряк.
— Уйди отсюда, — превозмогая страх, повторил Виктор.
— Валюха, бля буду, я тебя люблю.
