Федя, который работал «где следует», приехал в больницу и долго выслушивал объяснения двух инспекторов: той, что ушла в декретный отпуск и уже родила ребенка, и той, что заступила на ее место, как на легкую работу, и еще не родила. Выходило, что «документ был, но потом куда-то исчез».
Попытки найти след документа по правилам, предусмотренным различными толстыми инструкциями, ни к чему не привели. Женщины, почти плача, утверждали, что все делали по инструкции. Отсюда следовал вывод, что пропасть документ не мог. Но его не было, и где он мог находиться, они не знали.
Федя не имел большого опыта расследования случаев «утраты носителей секретной информации», но сообразил, что сверхтолстые и сверхмудрые инструкции слишком непонятны для женщин, приходящих на должность инспектора секретного делопроизводства. Следовательно, работали они с документами по каким-то другим, неписаным правилам, которые передавались друг другу с должностью. Несколько часов бился Федя и все же нашел подход к инспекторам, которые рассказали, как они «упростили» процедуру работы с документами. Стали по упрощенной схеме искать злополучный документ и нашли. Он оказался в столе одного из заведующих отделением.
Найденный документ помог главному избежать выговора, а Феде — приобрести приятеля. Главный после этого случая увидел в Феде не фискала и начальника стукачей, а такого же, как он, специалиста, только из другой сферы человеческой деятельности.
Виктор Витальевич сидел за большим столом, вокруг которого полукругом выстроились кресла, обтянутые мерзким драпом синюшного цвета. Высокий колпак да белый халат, надетый поверх костюма, говорили, что это врач, а не завхоз, потому что разговор шел с бригадой строителей из трех человек о ремонте одного из корпусов больницы.
Главный кивнул Феде на кресло и продолжил переговоры, которые закончились словами:
— Вы наши требования знаете?
— А вы наши?
— Тогда договорились…
Еще раз мельком взглянув на Федю, главный открыл ящик стола, достал маленькую коробочку. Проводив до дверей строителей и сказав секретарше, чтобы к нему никого не пускали, так как у него беседа с «куратором», он протянул коробочку Феде.
— Дефицит, — сказал он. — Нафтизин… нигде не купишь, а тебе он сейчас нужен…
— Ты же хирург, а не терапевт… — начал было Федя.
— По твоему хабитусу диагноз может поставить даже коновал. Что привело к нам органы?
— Органы располагают данными, — ответил в тон ему Федя, — что трупы погибших рабочих до сих пор не прошли вскрытия и в ближайшее время не попадут на стол к патологоанатому.
— У нас очередь, да и некоторые неблагоприятные обстоятельства…
— Обстоятельства нам известны.
— А что, КГБ считает бутылки?
— Бутылки — нет, а результаты и последствия пьянок знает.
— Да… никуда от вас не денешься, — произнес главный. — Вот Владимир Иосифович выйдет из запоя и все сделает, а ребят этих, в виде исключения, вне очереди.
— Ждать, пока у судмедэксперта кончится запой, некогда. Пригласи Максимыча, он на пенсии от безделья изнывает.
— Максимычу платить надо.
— Так заплати. Случай из ряда вон, а никому, до него дела нет.
— Ладно, Степаныч, — примирительно сказал главный, — считай, что я — твой, что ты меня завербовал. Так это у вас называется?
— Газеты почитай, — ответил Федя, — там все написано.
— Да не обижайся ты, возьму под личный контроль. Но смотри, придут к власти другие люди и притянут меня за сотрудничество с госбезопасностью.
— Не говори ерунды, — сказал Внучек, страшно не любивший подобных шуток и относившийся к ним, как мусульманин относится к хуле на аллаха, — тебя простят, потому что ты делал это во имя спокойствия людей и бескорыстно… Понял?
— Понял, а ты?
— А я… я надеюсь на камеру с солнечной стороны…
Тюремная камера с солнечной стороны — не очень умная шутка, которой Федя в последнее время стал пользоваться все чаще, чтобы отрезать разговоры о будущем ведомства, в котором он работает, и о своем лично.
Впервые сам Федя услышал эту шутку от Данилова, опера, который подбирал его в органы.
— Каждый сотрудник, — говорил Данилов, рекомендуя кандидата на работу, — в известной мере рискует ошибиться. Не ошибся — честь тебе и хвала, ошибся — одна радость, что камера может достаться с солнечной стороны.
Данилов сказал это походя, а Федя слово в слово запомнил и эту шутку, и все, о чем тогда говорил Данилов.
Было это в восемьдесят пятом.
