— Таких… Вот ты говоришь, что работа эта грязная и помойная.
— Я так не говорил!..
— Вслух не говорил, но про себя подумал.
— Да не думал я, — вяло отмахивался Федя.
— Другой на твоем месте бил бы себя в грудь, — не слушая его, говорил Данилов, — уверял бы в том, что всю жизнь мечтал работать в КГБ, но здоровья, мол, не хватает, а ты ничего такого не сказал. Это во-первых. А во-вторых, сам понимаешь, я этого разговора не завел бы никогда, если бы давно к тебе не присматривался. Есть профессии, которые требуют от людей определенных качеств, и есть люди, которые такими качествами обладают… но не знают об этом. Я — профессионал и вижу, что у тебя сеть задатки, вижу что ты из себя представляешь, а ты этого не осознаешь. Я ведь знаю, если Родина скажет тебе, что она в опасности, ты первый пойдешь туда, куда она прикажет. Можешь считать, что такой момент наступил.
— Да я… — начал было Федя.
— Я предлагаю тебе подумать, — по-прежнему не слушал его Данилов, — подумать и решить. У тебя задатки разведчика.
— У меня? — чуть не захлебнулся Федя.
— У тебя! — уверенно подтвердил Данилов. — Понимаешь, все мы воспитывались на дурных фильмах о шпионах и тех, кто их выявляет, и не мыслим себя на их месте. Думаем, что тот мир не для нас, там работают какие-то особые люди. Ерунда, там такие же люди, как мы с тобой, и ко всем им когда-то так же обращались мои коллеги, и они так же, как и ты, таращили глаза, удивляясь этому, поскольку никто из них никогда не думал, что может работать в органах…
— Но я ничего не умею, — сказал Федя.
— Ты многое умеешь, — возразил Данилов, — но сам этого не знаешь. У тебя сколько рабочих на участке, тридцать?
— Тридцать два…
— Тридцать два, — как эхо, повторил Данилов. — До тебя это был самый беспокойный участок в цехе, ни один мастер там не приживался, а пришел ты — и все наладилось. Главное и в твоей настоящей, и в творческой будущей работе не умение скакать с вагона на вагон, стрелять и уходить от наружки. Главное — уметь ладить с людьми, разными людьми. Теперь ты понимаешь, почему в органы не берут тех, кто сам туда просится…
И дальше Данилова опять понесло, и он заговорил так, как говорят политработники, и все аргументы его сводились к одному короткому «надо».
— В прошлом году, — перебил его Федя, — к вам на работу взяли Несмеянова. У него тоже есть необходимые качества?
— Несмеянов — комсомольский работник, его рекомендовал обком партии. Это хорошо, что ты задал такой вопрос, ты многое, значит, понимаешь, но мы замнем это для ясности. Не такими определяется лицо органов…
И Данилов стал защищать честь мундира, ссылаясь на надоевшие всем уже тогда аргументы. Но он не фальшивил, как в то время делали многие, он верил в то, о чем говорил, и это делало ему честь.
Федя ничего не сказал в тот раз Данилову, обещал подумать, но он все решил уже тогда, уже тогда понял, что в его судьбе наступает перелом, которого он почему-то в глубине души ждал. Данилов лишь помог проявиться тому, что уже созрело в нем, в том числе и легкой неудовлетворенности своей работой, несмотря на то что работе он отдавался весь, с участком сросся так, что даже увольнение пьяницы слесаря Шимановского, прогулы которого стоили Феде не одного нагоняя от начальства, воспринял, как разрыв с приятелем.
Однако сомнения в правильности своего шага не оставляли его вплоть до второй встречи с Даниловым и даже потом, когда он дал согласие и уехал учиться «на шпиона», как шутила Наталья.
А вот Данилов нисколько не сомневался, что Федя согласится. Почему он был уверен в этом, Федя понял позже, когда сам стал искать в массе молодых специалистов возможных кандидатов для работы в органах.
В ту вторую встречу Федя сказал Данилову:
— Если кто и ошибется в выборе, то не я, а — вы, потому что вы знаете, что предлагаете мне, а я покупаю кота в мешке.
— Вот поэтому я тебе и предлагаю, — ответил Данилов. — Я не сомневаюсь в тебе, а если и сомневаюсь, то самую малость, потому что чужая душа — все-таки потемки и никому не дано постигнуть ее до конца, в том числе и тем, кому эта душа принадлежит…
Через два дня Федя вновь поехал к Хуснутдинову.
Водитель отделенческой машины Витя Бодров в армии возил командира саперного полка. В запасе Бодров находился всего полгода, и поэтому, когда к нему обращались по фамилии или даже по имени, отвечал — «я», а когда говорили: едем, отвечал — «есть».
Он заменил старого водителя, ушедшего в «стервис».
