– Вот вы и познакомились! – обрадовался мистер Райнд. Будьте друзьями! – Но он первый почувствовал, что голос его прозвучал фальшиво.
– Дети, споем молитву, – сказала игуменья. Им, пожалуй, более ничего и не оставалось делать, как петь. В монастыре не было пищи, и никто сегодня не ужинал. Игуменья всегда старалась дать религиозное оправдание всякому лишению: последнюю неделю она жила в этом монастыре, перед своей поездкой в другие, основанные ею два монастыря – и вечерами, когда не было ужина, объявляла, что надо попостничать и помолиться, чтобы ее поездка прошла благополучно, а в монастыре, во время ее отсутствия, все жили бы в полном здравии и покое.
– Споем! – сказала она девочкам, толпившимся около нее, и сама запела «О тебе радуется, Благодатная…» разбитым тонким, но верным голосом. Девочки подхватили дружным, старательным хором.
Спели.
– Ну, а теперь еще споем, – снова предложила игуменья и запела: «Не имамы иные помощи, не имамы иные надежды…»
Девочки стояли небольшой стайкой и пели истово и старательно. Неуклюжие, в своих длинных серых платьях и белых платочках, они напоминали стайку птиц, затерянных и жалких. Игуменья пела сидя. Она и молилась теперь иногда сидя. Ее многочисленные и страшные болезни решительно тянули ее к могиле. Чувствуя, что конец приближается, она всё чаще впадала в тяжелую, глубокую задумчивость, как подобает христианину, стоящему одной ногой уже в могиле.
Мать игуменья не отличалась большим умом, к тому же она не получила и хорошего образования. В ней совершенно не было ни гордости, ни лицемерия. Поэтому просто и искренне, с необычайной ясностью, она видела и самое себя и свои грехи. Грехов было много. Ей казалось, что нет ни заповеди, ни церковного правила, против которых бы она не согрешила, – если не делом, то уж, наверное, либо словом, либо помышлением. Взять, например, пост. Разве не нарушала она постов? Правда, исключительно по болезни. Ну, а что если и болезнь-то посылалась свыше именно для испытания ее твердости в постах? Потворство своим слабостям… Вот и сегодня, выпила чашечку чайку до обедни, а пить его надо было после. Хорош пример для монахинь! Это грехи делом. А словом? Мать игуменья любила поговорить. Знала это, каялась – и всё-таки любила поговорить. Да, а в разговоре как легко сказать лишнее! Обильны, неисчислимы были грехи ее словом. А помышлением? Тут она в сокрушении закрывала глаза и печально качала головой. Темная, темная область – эти человеческие помышления! И откуда только они возникали, и почему? Молиться надо.
Склонив голову, она пела. Ее голос, слабый, но верный, подымался над детскими неуверенными голосами, он вел их.
Спев молитву, девочки перекрестились и стояли в безмолвии, неподвижно, склонив головы. Но из-под платочков кое-кто переглянулся, незаметное волнение прошло между ними, и одна девочка, как очевидно было условлено заранее, выступила вперед и спросила:
– Матушка игуменья, видели ли вы когда Божию Матерь?
– Дважды, – ответила игуменья. Вопрос как будто разбудил ее и перенес из мира скорби и сокрушений в обитель радости. Лицо ее, измученное болезнями, осветилось детской улыбкой.
– Владычицу я видела дважды. В первый раз – была я тогда совсем маленькой девочкой. Привели меня в монастырь, я знала, что навсегда. Оставили в келье одну. Дверь закрыли. Я всего тогда боялась. Стало мне страшно в той келье, и я решила бежать. Я подкралась к двери, открыла ее. И там, за дверью, в светлых одеждах стояла Она… – Игуменья замолкла.
– Что же Она вам сказала, матушка игуменья? спросила та же девочка.
– Ничего не сказала. – Игуменья как будто бы удивилась вопросу. – Что тут было сказать? Она знала, что тяжкая жизнь ожидала меня в монастыре. Она только посмотрела на меня и засмеялась.
В углу комнаты заскрипел стул. Это был условный знак, предостережение. На стуле сидела мать Таисия. Постоянная готовность игуменьи смеяться была открытой раной в сердце Таисии, сторонницы сурового и скорбного благочестия. По ее мнению, истинному христианину в этом мире не над чем было смеяться. Его удел слезы. И уж менее всего приличествует смех монахине. Но игуменья, вопреки правилам внешнего благочестия, смеялась часто и, как казалось матери Таисии, всегда там, где совсем не следовало бы. Вот и теперь, описывает видение, а где смысл его, где наставление? Владычица сошла с небес, чтоб засмеяться! Она сердито двигалась на своем стуле, и он скрипел. Игуменья услышала знак. В этот последний период своей жизни она с готовностью признавала свои грехи, не спорила с матерью Таисией, сразу винилась.
– Довольно разговоров на сегодня, – сказала она сурово. – Споем еще одну молитву – и спать.
Кто-то постучал в дверь с обычной молитвой: – «Во имя Отца и Сына и Святого Духа»…
– Аминь, – сказала игуменья, и дверь отворилась. Молодая монашенка доложила о посетительнице.
