– Иди с миром, дорогая моя! Грех твой, какой и был, то самый житейский. Как же не жалеть денег-то! (стул страшно взвизгнул). Сама ты бедная. Кто пожалеет, как останешься без работы, старая, нищая? Ну, к нам приходи – вместе голодать будем. А за лепту твою спасибо. Много о тебе помолюсь. И не размышляй много, лучше то помни, что и святые все грешниками довольно-таки были! (стул отчаянно взвизгнул). Я так говорю, – храбрилась игуменья, – что были и они грешниками каждый в свое время, – объяснила она, обращаясь в темный угол, где скрипел стул. – Да и евангельская вдова, как грош отдавала, а на руках голодный ребенок – как было и ей не подумать: «Ну, и дура я!» Из угла поднялась темная фигура и громко заговорила: – Матушка игуменья, уж поздний час! – Но игуменья хотела закончить наставление.
– И дала-таки она свою лепту! Дала! А вот юноша богатый, как пошел раздавать имение нищим, чтоб потом за Христом пойти, как пошел, так всё и ходит. Две тысячи лет скоро, а о нем так-таки ничего и не слышно. Эх, милая, рассудительным людям нету места в христианстве. Верят-то только малые дети, да глупые люди… А умные на себя полагаются, сами свою жизнь устраивают, независимо.
Мать Таисия стояла уже около игуменьи.
– Простите, матушка игуменья, перебиваю вас, но надо бы распорядиться… поздно… в кухне ожидает мать Стефания.
– Сейчас, сейчас, – заторопилась игуменья. – Вот только отпущу гостью-благодетельницу…
Она смотрела на два последних яблока, и глаза ее выражали колебание, и ей, как видно, жаль было давать. Но она победила себя и, взяв яблоки, подала их гостье:
– Это вам и супругу вашему. Полезны фрукты для здоровья!
– Ну, – обратилась она к матери Таисии, когда гостья ушла, – сколько же народу надо нам завтра кормить?
– Во-первых, вас, матушка игуменья, да сорок монахинь, да пятьдесят девять девочек, ну, и нищие завтра придут – потому праздник – считать надо еще тридцать человек.
– Владычица! Целая армия! А какая у нас есть провизия?
– Никакой нету, – Мать Таисия даже удивилась наивности вопроса. Провизия!
– Что ж, матушка Таисия, при таких-то обстоятельствах и народ считать и провизию – только время терять. Возьми узелок-то и скажи матери-поварихе: рис, чай, сахар – всё завтра и дать на первую же еду.
– Но, матушка игуменья…
– Всё и подать…
Мать Таисия улыбнулась сардонически и, благословясь, ушла.
Наконец, игуменья осталась одна. Выл час ее вечерней молитвы. Предчувствуя близкий конец, она молилась всё с большим сокрушением. Ей надо было собраться с силами и встать. Волнения дня улеглись, от них осталась смертельная усталость. Всё ее тело болело. Она обратилась к образу Христа со словами:
– Ты меня пока не слушай: я постону, да поропщу. Слабость человеческая… поохаю над моими болезнями.
Опираясь на палку, она заохала и тяжело поднялась со стула. Боль резнула ее по печени. – А уж ты не могла бы полегче? – с упреком сказала она своей боли. – Змея ты, право, змея! Тешишься над старухой. Эх, и тяжко же мне! Тяжко, тяжко! – Сделав два шага, она крикнула: – Не могу, не могу и не могу! – Слезы брызнули из её глаз, слезы слабости и малодушия. Но она торопилась взять себя в руки, – Сама же сказала: «пока не слушай меня» – вот и маюсь без Божьей помощи. Ну, буду молиться!
Она подошла к углу с иконами. Надо было стать на колени. Теперь для нее это было трудно. Шатаясь, балансируя рукою, опираясь о стенку, она всё же опустилась на колени, и, почувствовав почву, глубоко передохнула. «Иисус Христос!» прошептала она и подняла глаза к образу. Он смотрел на неё с иконы сурово и строго. Лампада слабо освещала обоих.
– Иисус Христос! – произнесла она громко, со скорбью, и опустилась в земном поклоне.
Она лежала перед Ним на полу, – останки человека, – кучка измученного, истерзанного тела, больных костей, иссохшей кожи, отравленных болезнями органов. Это тело распадалось, в нем не оставалось надежды на жизнь. И из этой темной, умирающей, безобразной оболочки человека она подняла к Нему сияющий, светлый, лучистый взор и вновь, уже радостно, позвала Его к себе:
– Иисус Христос!
Она давно перестала молиться словами молитв. Ей перед концом надо было говорить Ему не общими словами, а о себе лично, «рассчитаться с душею своею».
– Благодарю Тебя, Иисус Христос! Без Тебя куда бы мне пойти сейчас в такой тоске и болезни – в какую тьму? В какое отчаяние? Куда бы мне было теперь обратиться? А Ты сказал: «Не оставлю вас сиры». И еще сказал: «Прийдите ко Мне все обремененные». Иду, встречай! Скажи и мне в последнюю мою минуту: «Ныне отпущаеши». Твоя раба готова оставить земное рабство… А что не так было мною сделано – прости! Прости меня! Разве кто хочет грешить? Кому хочется быть темным и страшным? Зло много сильней человека. И я грешила и каюсь…
Тут раздался стук в дверь и голос:
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа…
– Аминь, – сказала игуменья и хотела подняться с колен, но не смогла. Беспомощная, она подползла к стене.
