Сданный вместе с уликами и письменным признанием в районное Управление милиции Пашка-Паук заявился в Плещеевку вечером на следующий день. Как всегда в подпитии он чинно прошел мимо стоящих у калитки Ивана и Антона к своему дому на опушке бора. Под мышкой он нес две буханки хлеба, мягкая каштановая бородка подстрижена, видно на радостях, что выпустили, забежал в парикмахерскую. Ноги в стоптанных полуботинках были без носок. По словам всезнающей Зинки все носки Пашка сгноил на ногах, а новых теперь нигде не купить, как и многое другое необходимое. Связка носок была украдена из шкафа Ларионовых. Понимая, что на свое приветствие не получит ответа, он отвернул бесовскую рожу в сторону и прошелестел, прижимаясь к противоположному забору.
— Как он будет тебе в глаза смотреть! — поддел приятеля Иван. — Нормально смотрит. У таких людей совести нет.
— Ну вот наша милиция, мать твою! — выругался Антон. — И этого гаденыша отпустили! Почтарка зарубила топором мужа и гуляет себе на воле, вор и наводчик и суток не просидел в кутузке.
Хмурый круглолицый капитан, которому они сдали в Великополе Пашку, нехотя составил протокол, зачем-то переписал номера консервных банок, выложенных Антоном на стол, велел задержанному еще раз подписать его признание, полученное Иваном и Антоном в Пашкином доме, брюзгливо заметив при этом, что составлено оно не по форме. Сержант, находящийся в комнате дежурного, отвел Пашку в подвальное помещение с решеткой на окне. На пороге тот остановился и сказал капитану:
— Они меня к кровати привязали... — потрогал пальцем синяк на скуле. — И в морду разок заехали. Это тоже запишите!
— Шерлок Холмсы! — презрительно заметил капитан, когда Иван поведал ему о проведенном дознании. — Ваше дело подать заявление, а не наводить следствие. Если он заявит, что вы его били, вам же достанется на суде от адвоката.
— Нам надо было расцеловать! — хмыкнул Антон. — Такую мразь убивать надо, как было в старину!
— По-моему, ворам руки отрубали? — впервые улыбнулся капитан. — И на площади кнутом секли.
— Ваши приезжали после кражи, но даже отпечатков пальцев не взяли, — сказал Иван. — И ни к кому не заходили, хотя многие соседи знали, что Пашка замешан.
— Детективов начитались? — усмехнулся капитан. — Отпечатки, экспертиза, баллистика... У нас каждый Божий день в районе кражи домашнего имущества, а не обворованных дач уже и не осталось. Что дадут отпечатки, если воруют мальчишки-школьники? У нас сейчас преступников больше, чем честных людей. А вот врываться к нему в дом и связывать не следовало бы. Это не по закону.
— А воруют только по закону? — свирепо глянул на него Антон. — Гуманность к преступнику и полное равнодушие к пострадавшему. Хорош у нас закон!
— Мы законы не пишем, — сказал капитан. — Мы их придерживаемся в своей работе. Преступники теперь стали грамотные, чуть превысишь — пишут жалобы прокурору, а то и самому президенту.
Вышли из милиции возбужденные, недовольные. Больше Антон, Иван уже привык к таким ситуациям, в Петербурге так же равнодушны к ворам, там убийц-то не разыскать, до мелких ли воришек?.. Паук не сообщил им, где живут Штырь и Белый, сказал, что не помнит. А самим искать в городе преступников сложнее, чем в Плещеевке. И разговаривать с рецидивистами было бы потруднее, чем с не сидевшим еще в тюрьме Пашкой. Вот почему, поразмыслив, друзья привезли признавшегося вора в милицию, надеясь, что там быстро выяснят, кто такие Белый, Штырь и дядя Володя. Но капитан и выяснять не стал — этим займется следователь, а он — дежурный.
Сдав в милицию Паука, они решили заехать на кирпичный завод и там нагрузились красным кирпичом — Антон надумал в скотнике печь сложить. Во-первых, там можно будет варить корм для свиней, во-вторых, ожидавшемуся зимой приплоду будет тепло, а кто знает какая зима нагрянет в 1992 году?..
— Вот почему Паук так просился в милицию, — не мог успокоиться Антон. — Милиция для него, как дом родной, знал паскуда, что долго держать не будут!
Этот разговор уже происходил в Плещеевке.
— Зайдем к нему? — предложил Иван. — Когда стемнеет...
— Ни власти, ни закона нет, — продолжал сокрушаться друг. — Теперь только на себя самого приходится рассчитывать. Но каковы соседи, а? Прямо у них на глазах выносят вещи из дома, а они делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат... Разве бы я заметь такое не поднял шум на всю деревню? Да и ворью бы не спустил. Мое ружьишко пока стреляет.
— Ты чужой здесь, — напомнил Иван.
— Это верно, — согласился друг. — Сами ведь вымирают, как динозавры... Посмотри сколько их тут осталось? Старики да старухи, кругом земли пустуют, а приезжих все равно ненавидят черной ненавистью. Что же за народ-то такой, Иван? Никому ничего со своего хозяйства не продадут, все только для себя. Веришь, ведро картошки весной не смог купить. Луковицу не продадут. А теперь и коров порешили. Никакого проку от никого нет, живут паразитами и все воруют в колхозах-совхозах. А им там еще и деньги платят.
