Как мгновенно оплывает и без того вытянутое лицо, как разжимаются дрожащие пальцы, как выскользнувший меч звенит по каменным полам. Как трясётся рыжая борода. Как в голове рождается короткая, ослепительная, будто всполох в ночи, мысль: так и быть, тебя, Кага, я не убью. Но можешь возвращаться в отцовский замок, крутить хвосты свиньям.
Как от удара лбом лопается переносица Десмонда, и вцепившиеся в кожу кузнечные клещи ослабевают, давая возможность развернуться. И увидеть торжествующую улыбку на лице, так похожем на своё.
А потом только темнота, которую озарили две яркие вспышки — на левом предплечье и под рёбрами. Как долго, должно быть, ты ждал этого момента, брат.
— Он метил в сердце, Гвидо. Я понял сразу. Как бить, он знал, но не знал, что я умею уходить от такого удара. Я бы и ушёл, если бы не поскользнулся на крови. За это его лишили всех надежд на должность Кормчего и отправили в Утику, подальше от меня. И правильно сделали. Я бы убил его.
— Такое трудно забыть, — тихо сказал Гвидо. — Но умение прощать — одно из важнейших для будущего повелителя. Всё же это твой брат, каким бы он ни был.
— Не переживай, — оскалился Теодор, упорно пытающийся вытрясти из пустого кувшина хотя бы каплю. — Наши отношения налаживаются. Отец заставил меня отослать ему письмо: здоров ли ты, братец, счастлив ли, не беспокоит ли твоё поганое сердце наша размолвка? Размолвка — вот так отец это и назвал.
— Итак, твоя скорбь о Кеване здесь не причём, — задумчиво произнёс Гвидо, сложив руки на груди. — Тогда я не понимаю: отчего ты так пьян и зол.
— Ещё бы ты понимал, — скрипнул зубами Теодор. — Андронику я могу отправить ещё хоть тысячу ласковых писем, это его не спасёт. Он умрёт, как я пообещал. Дело в моём отце и этом безумном южном походе. Чую нутром: всё это не более чем ловушка для меня. Вокруг просто смердит предательством. Так же, как и два года назад.
— Ты слишком взволнован, Тео…
— Будешь тут взволнован, когда в чреве этой малолетней шлюхи зреет тот, кто способен погубить тебя. Если мой отец и в самом деле решил избавиться от меня, клянусь Гаалом, его ожидает то же, что и Андроника. Гори он огнём, этот трон, дело не в нём. Просто… такое простить будет невозможно.
Последние слова были сказаны очень тихо. И кроме Гвидо, их не услышал никто, даже чуткие мышиные уши.
Основными добродетелями для королевского гонца являются терпение и невозмутимость в любых обстоятельствах. Ормик справедливо полагал себя хорошим гонцом и намеревался со временем стать лучшим. Иначе чего стоили те усилия, которые пришлось приложить, чтобы считаться хорошим?
Сбежать из дома, прихватив с собой лишь выщербленный нож и дырявый плащ. Выиграть сотни скачек, пройти испытания на выносливость и смекалку, получить бронзовую бляху курьера, оставить лучшие годы на бесконечной дороге от Западного Берега до Нисибиса и обратно. Ответить гордым отказом на предложение отца вернуться домой и унаследовать двести голов отборных нисибисских жеребцов. Было бы глупо потерять сейчас всё, чего добился. Просто потому, что застывшее в поклоне тело уже начало скручивать судорогой, а истерика Андроника всё продолжалась.
Век королевского гонца недолог. Его силы подтачивают бессонные ночи и пыльные бури, а монотонность скачки убивает разум. Когда тебе уже двадцать пять, ты начинаешь понимать, что смертен, а до первой и последней ошибки остаётся всего ничего. Слишком мало времени для того, чтобы успеть стать легендой. Для того чтобы получить привилегии и учеников, а не сгинуть в трущобах Города, как все отставленные курьеры.
Но колено, разбитое ещё в юности, начало дёргать, и нога предательски задрожала, искушая нарушить вбитые в мозг правила этикета. Ормик вцепился зубами в язык, и эта самодельная боль немного приглушила боль в колене. Без разрешения получателя письма гонец не имел права даже пошевелиться, но дёргающийся в конвульсиях Андроник, похоже, совсем забыл об этом правиле.
Не подозревающий о том, какие страхи терзают гонца, принц ещё раз пробежал глазами письмо от брата, согнулся, ухватившись за край столика и снова зашёлся в диком хохоте. Из уголков глаз опять побежали слёзы, но уже не таким бурным потоком, как пять минут назад — похоже, их запасы подошли к концу. Челюсти окаменели, в горле пересохло, а натруженные мышцы живота нестерпимо ныли при каждом вдохе. Немудрено: ведь им пришлось трудиться всю ночь. Анат была ненасытна, как обычно, и заснула только под утро.
— Свет мой, — капризно позвала она, показав из вороха смятого шёлка заспанное припухшее личико. — Ты мешаешь мне спать. Что на тебя нашло?
Ещё минута, и я умру от смеха — подумал Андроник. Никогда бы не подумал, что пустоголовый брат способен так насмешить. Однако пора остановиться, пока не выблевал кишки. Главное — отвлечься… Например, на пролетающих за окном чаек. Хотя нет: их резкие крики способны вызывать приступы головной боли. Только не сейчас. Сейчас бы захлопнуть ставни и снова погрузиться в блаженный душный полумрак. Вот… Проходит… Всё, кажется.
