— Людям нужен отдых, — спрыгивая с коня, ответил Теодор. К воротам уже спешили хозяева: молодой пустынник вёл под руку старого, закутанного в красную складчатую ткань до самых пяток. Его смуглое лицо было покрыто бледными пятнами: прожил столько, что кожа начала выцветать. Из-за их спин выглядывал сидевший у ворот мальчишка. В его взгляде отчётливо читались и страх и любопытство: дети всех народов одинаковы.
Гвидо огляделся. Низкое здание, сложенное из того же кирпича, что и стены, плотно прижалось к скале. Рядом был устроен навес, покрытый связками соломы. На другой стороне двора виднелся колодец, вокруг которого росло несколько чахлых деревьев. Неподалёку темнел ещё один навес, под которым горел очаг, и сновало несколько маленьких женщин. Им было не до столпившихся у ворот солдат: они были заняты делом. Пекли хлеб, судя по запаху.
— Чего желает господин? — спросил молодой пустынник, безошибочно выбрав среди одинаково одетых людей Теодора.
— Крова, пищи и воды, — ответил принц. — Господин желает провести хоть одну ночь под крышей.
Молодой повернулся к старику и выплюнул что-то колючее, состоящее из одних шипящих. Тот медленно зашевелил губами, повторяя одну и ту же фразу. Из любопытства Гвидо прислушался, но ничего не разобрал: у пустынников столько же диалектов, сколько песчинок в горсти.
— Это твой отец?
— Да, господин.
— Он не говорит на общем языке?
— Нет, господин. Я говорю.
— Не очень хорошо, — заметил Теодор. Акцент у сына хозяина фундука и впрямь был ужасен: он глотал окончания и отвратительно прищёлкивал языком. Будь его фразы длиннее, скорей всего, никто не понял бы ни слова.
— Я жил в Городе несколько лун, — сообщил молодой, оскалив неправдоподобно белые зубы в широкой улыбке, искренней, как любовь шлюхи. — Не очень хорошо говорю, да.
— Что сказал твой отец? — спросил Теодор, кивнув в сторону старика. Тот заправил красные складки одеяния за ухо и старательно прислушивался к разговору, будто и в самом деле хоть что-то понимал.
— Он спросил: сколько вас, господин.
— Полсотни. И мы сильно проголодались, а наши лошади хотят пить. Сколько вы берёте за ночлег?
Отец с сыном снова обменялись шипением и щёлканьем. Теперь оно сопровождалось жестами, смысл которых был ясен и без перевода. Хозяева были не рады гостям, но понимали, что их мнения никто не спрашивает.
— Нет столько места, — сказал, наконец, молодой, сочувственно разведя руками. — Никогда не было столько людей. Два десятка поместятся, не больше.
Старик кивал в такт каждому слову, подслеповато щурился. Гвидо поглядел на солнце — оно клонилось к горам, как сонная голова к подушке.
— Тебя как зовут?
— Шамма, господин. Но это не настоящее имя.
— Я понимаю. Большинство моих людей станут лагерем снаружи. От вас мне нужна только вода и мясо.
— Нет мест, чтобы спать, — упрямо повторил Шамма. Старик снова принялся шипеть, дёргая сына за руку. — Нет одеял. Нет мяса. Вам надо поискать другое место, господин.
— Да? И далеко ли до другого оазиса?
— Два дня пути на юг, — признался молодой пустынник.
— Значит, мы остановимся здесь. Нам не нужны ваши вшивые одеяла: у нас собой палатки. Всё, что требуется, это вода и мясо. Если найдётся вино, вообще хорошо. Сколько воды вмещает твой колодец?
— Пятьсот вёдер, господин, — ответил Шамма, заворожённо наблюдая за тем, как в пальцах ловко пляшет золотая монета. Мальчишка, тот и вовсе раскрыл рот, забыв обо всём на свете, кроме блеска золота. — Потом надо ждать сутки.
— Пятисот вёдер маловато, но это лучше, чем ничего, — кивнул Теодор, выуживая из кожаного кошеля вторую монету. Сотник, державший кошель, демонстративно хмыкнул. Старик, наконец, замолчал и глядел на золото влажными, разом помолодевшими глазами. — Наши бочки уже показали дно.
— Нет мяса, — печально сказал Шамма, очень тихо.
— А это что? — Теодор обвёл рукой лежащих у ворот верблюдов. Один из них, самый грязный, возмущённо заревел, выгибая шею. — Сколько они стоят?
— Верблюдов нельзя, — голос пустынника задрожал. — Без них мы умрём.
— Оставим вам парочку, чтобы сумели добраться до Нисибиса и пригнать новых. — Теодор вырвал из рук сотника кошель и высыпал монеты на ладонь. — Гаал, неужели я и, правда готов заплатить за эту кожу и кости пятнадцать золотых мер? Весь ваш фундук не стоит и половины этого!
Старик снова дёрнул сына за руку и начал что-то говорить. Тот пытался отнекиваться, но удостоился лишь тычка сухоньким кулаком.
— Что он говорит? — с любопытством спросил Теодор.
По глазам Шаммы было видно, что переводить ему не хочется.
— Отвечать господину! — рявкнул сотник так, что не ожидавший этого Гвидо вздрогнул. — Быстро!
— Отец говорит: если молодой господин так глуп, что не знает цены деньгам, то надо взять с него тридцать мер.
Услыхав это, гвардейцы, что стояли ближе, дружно загоготали. В конце концов, улыбнулся и Теодор.
— Возьми, — сказал он, засовывая кошель в дрожащие руки Шаммы. — Здесь, наверное, все пятьдесят. Лучшая сделка в твоей жизни, пустынник: тебе повезло, что я не знаю цены деньгам! Всем расседлать коней и разбить лагерь! Сотник, организовать водопой и наполнить бочки!
