— Есть немного, господин, — признался сконфуженный сотник, терзая рукоятку меча беспокойными пальцами. — То ли устали ребята с дороги, то ли вино такое пьяное попалось. Уже распорядился отобрать то, что осталось. Да только мало что осталось. Ничего, к утру протрезвеют.
— Пусть на ночь наденут доспехи, — приказал Теодор. Сотник замер, выпучив глаза. Было заметно, что он очень хочет что-то спросить, но боится сболтнуть лишнего. — Просто считай это прихотью твоего командира. Выполняй.
— Да, господин… — Сотник поклонился и исчез в темноте.
— Ты ещё здесь? — Женщина застыла неподвижно, словно вросла в землю. — Я велел тебе поставить всё под навес.
— Мне сказали, что у господина хандра, — смиренно ответила она. Теодор поднял бровь: это означало недоумение. Потом покосился на Гвидо, а тот сокрушённо развёл руками: сказал, мол, но не имел в виду ничего дурного.
— И что с того?
— Там, в Городе, я была танцовщицей. Если господин позволит, я могла бы развеять его дурное настроение танцем.
— Танцовщица? — недоверчиво протянул принц, оглядывая женщину с ног до головы. — И где же ты танцевала? В каком заведении? В Бенот — Сукотте?
— Я была танцовщицей, а не шлюхой, — ответила женщина и подняла глаза. — Я работала в "Игольном Ушке". Это рядом с Гаванью.
— Я знаю, — кивнул Теодор. — Там собираются моряки с торговых кораблей, и те, кто желает наняться в команду. Этот твой… Кто он тебе — хозяин, или муж?
— Что-то посередине.
— Плевать. Ему это не понравится. И он проучит тебя за наглость. Как по мне, так ты это вполне заслужила.
— Это будет только утром, господин, — ответила женщина. — Прошу, позволь станцевать для тебя, пока я ещё что-то помню. Здесь это искусство не в чести. Довольно уметь раскатывать тесто, собирать верблюжий помёт и рожать. Прикажи достать дудки, и твоя хандра растает, как туман под солнцем.
— Будь, по-твоему, — нехотя сказал Теодор, и, обращаясь к Гвидо, добавил: — Твоих рук дело?
— Нет, — покачал тот головой, ругая себя последними словами за то, что связался с сумасшедшей. — Я ничего не знал, она сама так решила.
Но гроза так и не разразилась: безумная танцовщица заинтересовала Теодора. Тотчас появились гвардейцы с пучками хвороста на плечах, и под навесом стало ясно, словно днём. Закончив работу, мужчины расселись у костров, прямо на землю. Неподвижная тонкая фигурка, подсвеченная пламенем, смотрелась неплохо, и зрелище обещало быть достойным.
— Начинай, — приказал Теодор, поднявшись на локте.
— Играйте, — сказала женщина музыкантам, сидящим у края вытоптанного пятачка, превращённого в сцену. — Дуйте в дудки и стучите.
— Чего стучать-то? — переспросил один из них, обнявший босыми ногами большой барабан. — Я только военные марши знаю. Под них не потанцуешь.
— Потанцуешь, — возразила женщина. — Отбивай ритм. А вы, с дудками, подхватывайте. Помнишь такой: "На стену, ставь лестницы, вбивай крюки"?
— Да, — подтвердил тот. — Такой бьют, когда идут на приступ. Только откуда его знаешь ты, женщина?
— Доводилось слышать пару раз.
— Была солдатской шлюхой, что ли? — понимающе подмигнул гвардеец.
— Нет. Я не была шлюхой. Я стояла на стене.
Барабанщик пожал плечами и над ночным небом поплыл рваный сухой рокот. Сердце Гвидо дёрнулось: любому опытному бойцу знаком этот ритм, срывающий из-под надёжного щита и бросающий вперёд, под летящие стрелы, в объятья к смерти. Пьяные крики притихли. То ли сотник добрался до последних запасов, то ли гвардейцы притихли, не понимая, что происходит.
Поймав ритм, взвыли костяные дудки — будто стая воронов закружилась над фундуком, закаркала, требуя тёплой человеческой плоти. Танцовщица выгнулась колесом, вызвав одобрительный гул. Коснувшись земли, она начала выпрямляться, плетя пальцами замысловатые кружева. То, что сейчас звучало, трудно было назвать музыкой. Да и движения тела, затянутого в чёрное, не были танцем в полном смысле этого слова. Но Гвидо не мог оторвать глаз от её заломанных рук. Это было мрачно, это тревожило душу — но это было красиво.
— Быстрее! — крикнула женщина, отбивая ритм босыми пятками. Раскрасневшийся барабанщик кивнул, обнял барабан покрепче и вдарил от души. Дудки взвыли ещё истошнее, щёки музыкантов надулись до пределов возможного, со лбов покатились капли пота. Женщина закружилась юлой, сорвала с головы покрывало, закрывавшее лицо, и подняла над головой, гордо и яростно, словно отбитое у врага знамя. Теперь её руки были неподвижны: ритм отбивали плечи и бёдра, трясущиеся, словно в лихорадке.
— Её волосы, — прошептал Теодор. — Они рыжие…
Да, рыжие, удивлённо подумал Гвидо. Как очищенная медь. Сияют, подсвеченные огнём — цвет редкий для жителя пустыни. Да и её танец, словно огонь: чем дольше смотришь, тем больше притягивает. Похоже на колдовство.
Женщине удалось привлечь к себе внимание. Из темноты возникали всё новые тени, рассаживались вокруг, завывали, мотали головами в такт движениям бёдер. У костров собралось уже человек тридцать — все, кто ещё мог стоять на ногах. Они зажали танцовщицу, образовав круг, через который не перешагнуть, но её, вроде бы, это нисколько не смутило.
