— И вина, — вспомнил Гвидо. — У господина хандра, а в кувшине всего на три кубка. Это ему на час, не больше.
Не отрываясь от работы, женщина что-то прошипела через плечо. Видно, её слова пришлись Шамме не по душе, и он, бросив на Гвидо тревожный взгляд, стал шипеть и щёлкать в ответ, злобно брызгая слюной.
— Полегче… Говори на общем языке, чтобы я понимал. Что она сказала?
— Я сказала, что сама обслужу господина.
— Ну? И что здесь такого?
— Господин плохо знает наши обычаи, — сказал присмиревший Шамма. Его взгляд оставался полон злобы, и не сулил женщине ничего хорошего. — Моей молодой жене нельзя обслуживать чужих мужчин.
— Если ты опять пришлёшь ему ту старуху, господин может расстроиться, — сообщил Гвидо. — Может, аппетит покинул его как раз из-за того, что пришлось лицезреть её увядшие прелести? Не хочешь привлекать внимание к молодой жене, пошли мальчишку. Где-то здесь бегал, шустрый такой…
— Не понимаю, — затряс головой Шамма. — Не понимаю…
— Да чего тут понимать? — сказал в сердцах Гвидо. — Парнишка, который сидел у ворот. Потом тёрся под ногами, а сейчас его что-то не видать…
— Не понимаю, — повторил Шамма, втянув голову в плечи и опасливо косясь на гвардейца. Гвидо вдруг захотелось намотать его ворот на кулак, и встряхнуть так, чтобы зубы лязгнули.
— У тебя пять минут, — сообщил он. — Ищи парнишку, или подавай сам, мне всё равно. Если господину не понравится сыр, ручаюсь, он сорвёт зло на том, кто подал ему это дерьмо. Такой уж у нас господин суровый — никуда не денешься. А вот молодая женщина может, и смягчит его гнев. В любом случае шевелись, сын и внук верблюда: тебе заплатили вдесятеро!
Когда Гвидо выбрался на улицу, там было уже темно. Закат длился меньше часа: так всегда бывает в пустыне. Вместе с солнцем за горы провалилась и жара. Теодора под навесом не оказалось, но искать его долго не пришлось. Он стоял там же, где и несколько минут назад Гвидо. Скрестив руки на груди, принц наблюдал за ущельем, которое покрыла тьма.
— Сейчас подадут вино и сыр, — сказал Гвидо. — На что ты смотришь?
Он не ждал ответа: привык уже. Однако Теодор ответил, не сразу, неохотно. Похоже, надоело оставаться под завалами мрачных мыслей одному.
— Вчера я видел сон. Из ущелья выползла огромная кобра и вцепилась мне в палец, вот этот. Теперь жду, когда она появится, эта кобра.
— Так это всего лишь сон, Тео, — растерянно ответил Гвидо. Что ещё придумаешь сказать в ответ на такое? — Всего лишь кошмар, который наслал пролетающий мимо демон. Надо принести в жертву Гаалу чёрного петуха, и…
Внезапно Гвидо всё понял. Так вот почему он так странно себя ведёт… И его ночное бдение, и неразговорчивость, и мрачные мысли… Всё одно к одному.
— Как давно тебе снятся плохие сны, Тео?
— Шесть месяцев, — глухо ответил Теодор, и на секунду его лицо скривила гримаса боли. — Как только узнал, что эта накаррейская шлюха беременна.
— Но… — Слова вдруг стали тяжёлыми и неудобными, как огромные булыжники. Чтобы произнести их, пришлось приложить огромное усилие, от которого спина покрылась горячим потом. — Ты всё равно остаёшься наследником.
— Если бы дело было только в этом, — невесело усмехнулся принц. Под его ногами плыла темнота. Из-за стены, с того места, где стоял лагерь, доносились пьяные выкрики. Кажется, пока ходил за сыром, они стали ещё громче.
— А в чём ещё?
— Поговорим в следующий раз, старый друг… — Стряхнув оцепенение, Теодор хлопнул по плечу Гвидо. — А пока надо проверить часовых и сказать сотнику, чтобы парни не снимали на ночь доспехов. И не слишком налегали на вино. Сон это, или не сон, но меня гложет смутное предчувствие чего-то дурного.
— Господин? — тихо позвали сзади.
Женщина, с которой он разговаривал, стояла, уткнувшись в утоптанную глину с деревянным подносом наперевес. Кроме сыра, там наличествовали сушёные овощи, травы, и даже какой-то соус в маленькой глиняной чашечке.
— Ты говоришь на общем языке? — спросил Теодор, задумчиво разглядывая маленькую фигурку. Весьма неплоха для этой глуши: ягодицы подтянуты, талия тонка, груди ещё не обвисли, а осанка не испорчена тяжёлой работой. — Должно быть, ты не местная, женщина.
— Нет, господин. Я родилась в Городе.
— Так я и думал, — сказал Теодор, потеряв интерес к разговору. — Поставь это под навес…
Из темноты вынырнул донельзя озабоченный сотник. Если бы Гвидо не знал, что у этого человека не бывает другого выражения лица, подумал бы, что случилось что-то ужасное.
— Капитан — ко…
— Тихо! — поднял руку Теодор, и сотник, только сейчас заметивший вцепившуюся в поднос женщину, прикусил язык.
— Что случилось?
— Я подумал, что четверых часовых маловато, и решил удвоить караулы. Потом вспомнил, что господин велел людям отдыхать. Пришёл уточнить.
— Четверых вполне достаточно, — подумав, сказал Теодор. — Всё равно в округе нет никого, кроме шакалов. Главное, чтобы они менялись каждые два часа. Что у тебя там за визги — все перепились, что ли?
