Ноги не держали. Теодор чувствовал их бесполезную тяжесть, но не мог использовать в качестве опоры. За неделю, проведённую на спине лошади и ещё девять дней на тесном дне ямы, все мышцы одеревенели. Пока его тащили, взяв под плечи, принц отстранённо наблюдал, как отнявшиеся ноги оставляют на песке длинные волнистые дорожки.
Потом худые горбоносые старухи содрали с принца провонявшие лохмотья и стали оттирать с кожи грязь мелким сухим песком. Тело горело, но Теодор терпел, стиснув зубы. Остро пахло корицей и мочой — то ли от старух, то ли от него самого. А может, от кучи верблюжьей шерсти, сваленной в углу.
В конце концов, его оставили в покое, бросив на голые колени скомканную рубаху. И даже развязали руки, чтобы смог одеться. Теодор провёл это время, растирая запястья. Старухи вернулись к оставленной шерсти, и, усевшись на корточки, принялись щипать из неё колючки.
Возвратившиеся охранники подняли принца и натянули на него рубаху, длинную, открывающую лишь пятки. И снова куда-то поволокли — сквозь длинные коридоры, мимо засаленных ковров из верблюжьей шерсти, мимо чудовищных запахов. Сначала Теодор пытался запоминать дорогу — так, на всякий случай. Потом бросил. Это строение напоминало гнездо, которое делают крысы из обрывков тряпок, прутьев и прочего хлама. Нет ни входов, ни выходов — только скрученные, переплетённые между собой стены.
В последней комнате горел небольшой костёр, над которым поднималась почти невидимая струйка дыма. Покружив над углями, она ныряла сквозь отверстие в потолке и исчезала. Ковры, покрывающие деревянный каркас, здесь были заметно чище. Поодаль был даже установлен лёгкий столик, на котором тлели благовонные палочки. Всё, однако, портила куча сухого верблюжьего помёта, сваленная прямо у костра.
У костра сидел, скрестив ноги, человек в такой же длинной рубахе. Разве что по вороту проходила тонкая, едва заметная, золотая нить. Человек наблюдал, как догорает очередной кусок сухого навоза. Охранники выскользнули за полог. Про себя принц похвалил предусмотрительность людей, державших его на грани смерти. Теперь верёвки были не нужны: он ослаб настолько, что вряд ли способен причинить вред даже мышонку.
— Ты и, правда, сын короля? — спросил пустынник, не отрывая взгляда от пламени. — Ну, и каково это?
Теодор попытался сосредоточить внимание, рассеянное от голода и слабости, на его лице. Ничего особенного: обычные черты, обычная смуглая кожа. Ну, разве что лоб и щёки изрыты морщинами обильнее, чем у остальных.
— Сам не видишь?
— Не вижу, — сказал тот, поднимая глаза. Теодор вздрогнул: они вдруг оказались сочного голубого цвета, словно на принца сейчас смотрел ребёнок.
— Вижу только человека, который страдает от голода и слабости, а сына короля не вижу. Мне говорили, что короли едят золото и гадят золотом. Скажи: если тебя накормить сухим навозом, он тоже превратится в золото?
Не зная, что ответить, Теодор молчал, призывая на помощь злость, старую подругу, которая выручала всегда. Но сил для гнева больше не осталось. Только на то, чтобы держать падающую набок голову по возможности прямо.
— Ты в одиночку убил тридцать шесть моих воинов, — продолжил старик, подкидывая в костёр новую порцию топлива.
— А твои люди — пятьдесят моих, — парировал принц. Внезапно голова закружилась так, что пришлось взмахнуть руками, пытаясь удержаться за воздух. Ковры на потолке загорелись зелёным огнём, вышитые узоры стали яркими, оторвались от шерсти и медленно поплыли в воздухе, сами по себе.
— Ты неплохо владеешь мечом, — сказал человек у костра, тем же задумчивым тоном. Будто купец, прикидывающий величину будущего барыша. — У тебя сильная воля. Но это не делает тебя особенным, Теодор, сын Мануила. Ответь мне: кто избрал тебя для того, чтобы повелевать другими?
Песок под щекой был удивительно тёплым и мягким, словно дорогая тонкая шерсть. Тошнота прошла, но подниматься совсем не хотелось. Хотелось просто лежать, закрыв глаза, и слушать, как медленно угасает сердцебиение.
— Это право досталось мне по рождению, — ответил Теодор, с трудом шевеля губами. — А моего отца избрали боги.
Старик понимающе кивнул.
— Потому ты теперь и лежишь тут, грязный, голодный, лишённый сил и надежды. Две недели назад ты сумел в одиночку убить тридцать шесть человек. А теперь, дай тебе меч, ты не поднимешь его. И куда делись все твои боги?
Если зацепиться за низ полога, закрывающего выход, можно попробовать подтянуться и подняться на колени. Но до него нужно ещё проползти целых пять шагов. Оказывается, это так далеко — пять шагов. Да и к чему это всё? Песок под щекой так мягок, так удобен, голова уже почти не кружится…
Тут долгожданная злость, наконец, пробудилась. Точнее, крохотная её искорка, слабенькая, едва тёплая. Вялые пальцы ожили, сгребли песок в горсть. Жаль, что это всего лишь песок, а не горло старого пустынника. Наверное, это и есть тот самый Агд — слишком складно говорит.
— Так меня называют, — согласился старик. Видно, Теодор не заметил, как произнёс это имя вслух. — Расскажи мне о богах ещё. Почему они оставили тебя?
