Всадники показались из-за холма. Теодор смотрел, как они, поднимая клубы пыли, волокут за собой какой-то чёрный предмет, зацепив его верёвками. Не доехав до Чаги пары десятков шагов, телохранители спешились. Когда пыль осела, принц увидел на песке тело человека, разорванное о камни, но ещё живое и дышащее. На нём были гвардейские доспехи — обугленные, измятые.
Повинуясь повелительному жесту тысячника, телохранители подняли распростёртого на песке, подволокли ближе и поставили на колени в трёх шагах от Теодора. Тело сразу же стало заваливаться набок, но его удержали в равновесии, зацепив с обеих сторон под исцарапанные наплечники.
— Глядеть на тысячника, — приказал один из мучителей, встряхнув раненого за длинные волосы, покрытые коркой засохшей крови. Его акцент был просто чудовищен: по сравнению с ним Чага говорил идеально. Однако пленный, кажется, понял и промычал сквозь остатки зубов:
— Что ты хочешь?
— Скажи мне, кто этот человек, и я подарю тебе лёгкую смерть, — обратился к нему Чага. Гвардеец судорожно сглотнул и поднял голову. Несколько мгновений он всматривался в лицо Теодора, а потом отвёл глаза. В сердце принца что-то кольнуло, но не так сильно, как он ждал. Жалость делает слабым, а сейчас нужно пройти это до конца, каким бы он ни стал…
— Кто этот человек? — повторил тысячник.
Гвидо молчал. Лучше было бы тебе пасть в том бою, друг. Потерпи напоследок: ведь у нас ещё есть шанс умереть так, как мы хотели, спиной к спине.
— Это принц Теодор, сын короля Мануила…
— Ты уверен в этом?
— Да, — тихо ответил гвардеец. — Уверен.
Лица у Гвидо не было. Вместо него на Теодора смотрела сама смерть. Кожа наполовину была содрана до костей, наполовину сгорела и отвалилась, обнажая сочившееся сукровицей мясо. Уцелел только один глаз, на который падала грязная, слипшаяся от крови, чёлка. Секунду принц смотрел в него, пытаясь отыскать хоть что-то: страх, раскаяние, намёк на сожаление. Но не увидел — там, внутри, была только пустота.
— Что, молчишь? — спросил Чага, сложив руки на груди. — Или этого ты тоже не знаешь? А он тебя знает, как я погляжу.
— Вместе до самого конца, — пробормотал принц. Пустота внутри единственного глаза не дрогнула. — Спиной к спине.
— Что? — Не разобрав, Чага нагнулся ниже.
— Убери это от меня, говорю, — брезгливо сказал Теодор. — Будь, по-твоему: я — сын короля Мануила. Отец заплатит за меня щедрый выкуп. Но тебя это уже не спасёт, тысячник Чага.
— Посмотрим, — ответил донельзя довольный собой тысячник, спрыгнув с коня и передав поводья телохранителю. Подойдя к обрубку, который раньше носил имя Гвидо, Чага вытащил из-под плаща кривую саблю и неспешно замахнулся. Теодор зажмурился, и вовремя: тёплая кровь брызнула на лицо щедро, от души. Так и было задумано, наверное.
— Это твоё, — сказал тысячник, обращаясь к рыжей. Чага держал отрубленную голову за длинные волосы в некотором отдалении от себя — чтобы не забрызгаться. — Можешь повесить её у стремени.
— Благодарю, — сказала та. — Было бы лучше, если бы ты отдал мне принца.
— Он принадлежит Рабу Первого. Ты же знаешь.
— Как несправедливо, — посетовала рыжая. — Тысячи девушек умирают, так и не встретив сына короля. А мне повезло: он не только попался на пути, но даже позвал с собой. Обидно отдавать его, Чага, тем более такому козлу, как ты.
— Говорите на своём языке, — сказал Теодор, глядя, как телохранители придирчиво разглядывают обрывки доспехов, срезанные с безголового тела. — Не трудитесь: мне плевать на ваши оскорбления. Дайте лучше воды.
— Ты прав, сын Мануила, — сказал Чага. — Ни к чему тебе слышать лишнего. И вода тебе тоже ни к чему: самим не хватает. А ну-ка…
В голову ударило что-то тяжёлое, даря долгожданное забытьё — лёгкое, звенящее. Из темноты выплыло лицо Кеваны, улыбнулось и исчезло. Потом во рту снова оказалась деревяшка, и довольный голос Чаги сообщил, что дорога будет долгой. Пусть, вяло подумал принц. Тем больше шансов умереть.
Но он не умер. Несмотря на то, что долго не давали еды, а водой лишь смачивали губы — пересохшие, полопавшиеся от жары. На шестой день Теодор перестал чувствовать своё тело. Ему стало казаться, что он невесом и парит над пустыней, словно лёгкое облако. Возможно, вскоре пришла бы и долгожданная смерть, если бы на седьмую ночь на горизонте не загорелись огни. Это и был потаённый оазис, к которому шло войско.
Теодор поднял голову. Там, высоко, был виден кусок неба, разделённого на квадраты деревянной решёткой. Сколько же прошло времени? Сколько раз цвет неба менялся на чёрный?
Сначала, для того, чтобы вести счёт прожитым дням, принц пытался выцарапывать палочки на стенах. Но глина была слишком твёрдой — не глина, а камень. Ногти ломались, и тогда Теодор стал рисовать на стене полоски единственной доступной ему краской: собственной кровью. Они и сейчас были заметны — девять неровных линий. А на десятый день решётка неожиданно поднялась.
