Первое, что я почувствовал, был пронизывающий до костей ветер. Ветер дышал равномерно и свирепо над этой равниной, покрытой сухой травой. Я опустил глаза. Все такой же голый, я стоял на жесткой, как шкура ящера, земле. В правой руке я сжимал меч Наглинг. Я поднес пальцы к лицу. Крови не было, но на месте левого глаза обнаружилась дыра. Края дыры были гладкими, обтянутыми шрамом — как будто некромант стрелял в меня по меньшей мере год назад.
— Я мертв, — сказал я.
И повторил, роняя слова на ветер, пробуя их на вкус:
— Я — мертвый.
Ответом мне было молчание и свист вихря.
Я обернулся. Он был привязан к дереву — хотя никаких веревок или гвоздей я не заметил. Ветки образовывали поперечник, вдоль котрого тянулись его руки. Ступни прижимались к морщинистому стволу. Из левого бока торчало копье. Древко копья упиралось в землю. По выступающим из‑под сухой кожи ребрам тянулись черные потеки. Грудь вздымалась медленно, так медленно, что, казалось — он давно должен был задохнуться. Однако Повешенный дышал. Дыхание пошевеливало волоски его усов и длинной седой бороды. Левого глаза у Повешенного не было — на месте его зиял черный провал.
Заметив, что я обратил на него внимание, Повешенный раздвинул темные губы и сипло произнес:
— Хорошо же тебя отделал Книжник.
Я подошел к дереву. Листвы на ветках почти не осталось — то ли ее сдуло ветром, то ли осыпалась сама. Дерево умирало. Ни одной зеленой веточки. Оставшиеся листья ясеня, бурые и сморщенные, шелестели неуверенно и печально.
— Это все, что ты можешь мне сказать? Негусто, папа. Почему «Книжник»?
Повешенный издал хриплый смешок.
— Потому что много читает. Почему бы еще? Вот мы с тобой, сын — какие из нас читатели?
Я почти обиделся: прочел на своем веку я не то чтобы слишком много, но и не мало.
— Что ты тут делаешь?
— Вроде бы правый глаз у тебя, сынок, зрячий? Не видишь, что ли — вишу.
— Зачем?
— Затем, что копье, пронзившее мой бок, подпирает готовый обрушиться Ясень. Затем, что жизнь моя поит его корни. Затем, что руки мои — его ветки, кожа моя — его кора, из раны моей сочится древесный сок.
Я присмотрелся. Он и вправду врос в дерево — вот почему я не заметил веревок.
— Чего ты от меня хочешь?
— Сруби старое дерево. Освободи меня.
— Но ведь ты умрешь вместе с ним?
— Я не боюсь смерти. Я боюсь гнили.
Я подошел еще ближе. По темной коре тянулись мокрые склизкие пятна. В ране Повешенного копошились черви.
— Что будет дальше? После того, как я срублю Ясень?
— Ага, значит, ты согласен?
— А что, тебе нужно мое согласие?
