Дети Божии полностью

– Да, действительно. Это будет ирония. – Он был рад тому, что Нико вовремя остановился. – А ты, Нико? Что ты думаешь? Что нас ждет внизу… плохое дело?

– Не знаю, дон Эмилио, – серьезным тоном произнес Нико, подражая интонации и самим словам Сандоса, как часто делал теперь. – Думаю, нам придется подождать, сначала опуститься туда и посмотреть, что там творится. Таков мой совет.

Эмилио кивнул:

– Очень разумный совет, Нико.

Однако тот продолжил:

– Я думаю, что тот человек, который делал с вами скверные вещи… этот Китхери? Он может сожалеть об этом так же, как сожалею и я о том, что с вами плохо обходились. Только музыка его великолепна – она даже лучше, чем музыка Верди. Тот, кто пишет такую хорошую музыку, не может быть совершенно плохим. Вот что я думаю.

Мысль эту принять было много труднее, но она вполне могла нести в себе зерно истины… Эмилио встал, давая понять, что разговор закончен, Нико также поднялся на ноги, но не шагнул к двери. Вместо этого он протянул руку, осторожно поднял правую руку Сандоса и, пригнувшись, поцеловал ее. Смутившийся, Эмилио попытался отодвинуться, однако осторожное прикосновение Нико казалось нерушимым.

– Дон Эмилио, – произнес Нико. – Я готов убивать или умирать за вас.

Эмилио, знавший этот код, отвернулся и попытался понять, как нужно отреагировать на это незаслуженное поклонение. Слова эти допускали единственный ответ, и, зажмурив глаза, Сандос попытался понять, сумеет ли произнести эту фразу с той искренностью, которой заслуживал этот человек.

– Спасибо тебе, Нико, – произнес он в итоге. – Я тебя тоже люблю.

Сандос едва заметил, как Нико вышел.

Город Гайжур

2080 год по земному летоисчислению

Многие годы спустя Жосеба Уризарбаррена вспомнит этот детский хорал – и обозначающее эмансипацию слово «к’сана» – во время разговора с дочерью Канчая ВаКашан. Когда Жосеба впервые познакомился с ней, Пуска ВаТруча-Сай принадлежала в городе к числу старейших парламентариев, и он часто находил ее точку зрения самой авторитетной в процессе сборки из отдельных частей истории революции руна, которой занимался вместе с остальными священниками.

– Отдельные вспышки военных действий происходили годами, – сказала ему Пуска, – однако еще в самом начале Фиа провозгласила принцип пассивного сопротивления. В нескольких городах произошли крупные забастовки. Многие из горожан-руна просто ушли из родных мест, не желая отдаваться в руки отбраковщиков.

– И как реагировало на это правительство? – спросил Жосеба Уризарбаррена.

– Уничтожением деревень, дававших приют городским руна. А вскоре они начали жечь естественные поля ракар в среднегорье – чтобы голодом принудить нас к повиновению. – Она умолкла, заново вспоминая, взвешивая оценки. – Баланс нарушился, когда Фиа поняла, что нас уничтожают биологическими методами. Еще ребенком она видела собственными глазами, как земной народ курдов уничтожали болезнями. Когда начались эпидемии, мы подумали, что руна, остававшихся на территории джанада, заражают, а потом продают на юг и оставляют, чтобы они заражали всех, кто вступает в контакт с ними.

– Однако рост заболеваемости во время восстания мог объясняться смешением прежде не общавшихся популяций руна, – предположил Жосеба. – Объединением природных очагов-хранилищ инфекции, попаданием людей в незнакомые условия? При совместной работе, скажем, болотных жнецов и городских специалистов – и те и другие заражались местными заболеваниями, против которых у них не было иммунитета, и в конечном итоге только распространяли их…

– Да, – согласилась Пуска, помолчав. – Некоторые из наших ученых так и говорили. Но общее мнение в то время занимало другую позицию… – Она по возможности выпрямилась, поставила уши стоймя. – Нам казалось, что джанада не оставили нам другой альтернативы, кроме ответного и беспощадного удара. Люди умирали. Тысячи и тысячи умирали во время моровых поветрий. Мы сражались за свои собственные жизни.

Посмотрев на север, она заставила себя быть объективной:

– И они тоже, наверное.

– Сипаж, Пуска, кому-то хотелось бы понять – кто переменился: сами жана’ата, или руна стали воспринимать их по-другому?

Пуска задумалась, a затем перешла к английским местоимениям, как делали теперь многие руна для обозначения строго личной позиции: