Дети Божии полностью

– Отец Железный Конь, вижу вашу определенную склонность к необоснованным предположениям, – проговорил Сандос с едкой любезностью, которой они все привыкли бояться. – Почему вы, например, наделяете Китхери способностью затеять какой-то процесс, вместо того чтобы просто отметить определенный факт? Не пытаетесь ли вы найти мотивы для самооправдания в ситуации и в человеке, о котором вам ничего неизвестно?

Дэнни принял этот выпад как пощечину, какой эти слова в сущности и являлись.

– Если бы, – продолжил Сандос, – Хлавин Китхери каким-то образом нес ответственность за изменение статуса таких членов собственного вида – a я даже представить себе не могу, каким образом это могло бы случиться, – я был бы рад за них. Но ему лично я ничего не прощу.

– Однако малое изменение может возмутить систему, – ответил Жосеба, до сих пор увлеченный идеей. – Что, если какие-то ваши слова или действия повлияли на Китхери или одного из других жана’ата? Это могло бы сделать то, что случилось… – Он умолк, потому что Сандос вдруг поднялся и перешел на другую сторону помещения.

– Чем, Жосеба? Простительным? – спросил Сандос. – Терпимым? Хорошим? Самым лучшим?

– Это могло бы искупить то, что произошло с вами, – негромко предположил Шон Фейн, едва не пошатнувшийся под мимолетным взглядом черных глаз, но заставивший себя продолжать.

– Вот что, ну как мы можем знать, Сандос! – воскликнул он. – Что, если бы засранцы из австрийской приемной комиссии приняли бы молодого Гитлера в художественную школу? Он писал вполне приемлемые пейзажи и архитектурные сюжеты. Возможно, если бы ему удалось получить художественное образование, вся история могла бы стать другой!

– На пару слов, Эмилио! – настоятельно проговорил Джон. – По доброте, по любви, от храбрости…

Сандос стоял на месте, опустив голову и отвернувшись от них.

– Ладно, – рассудительно проговорил он, посмотрев вверх. – Обсуждения ради предположим, что непреднамеренные последствия могут равным образом вести к добру или ко злу. Недостаток вашего предположения в его связи с моим делом заключается в том, что мне ни разу не представилась возможность произнести перед Хлавином Китхери или его клевретами проникновенную проповедь на тему свободы или ценности душ – жана’ата, руна или человеческих.

Он умолк, ожидая с закрытыми глазами. Естественным образом утомленный. Так оно и было.

– Не помню, чтобы мне представилась возможность произнести хотя бы слово. Орал я достаточно много – боюсь, по большей части непроизвольно. – Он вновь умолк, неровно вдохнул и медленно выдохнул, прежде чем поднять взгляд от пола. –  И хотя я, конечно, сопротивлялся этим извращенцам изо всех сил, однако сомневаюсь в том, чтобы даже самый симпатизирующий мне наблюдатель квалифицировал этот факт как проявление моей отваги. На память приходит скорее «пример удивительно бесплодного сопротивления».

Он вновь замолчал, аккуратно вздохнул.

– Итак, как вы можете видеть, – спокойно подытожил он, – едва ли существует клочок надежды на то, что кто-то мог бы извлечь просвещающие уроки относительно святости жизни или политической добродетели свободы из… из моей службы жана’ата. Кроме того, джентльмены, давайте навсегда оставим эту тему до самого конца нашего путешествия.

Все присутствующие моргая проводили взглядом Сандоса, оставившего комнату, завершив свое выступление. Никто не обратил внимания на Нико, незамеченным стоявшего в углу, когда он также оставил кают-компанию и направился в свою каюту.

Открыв шкафчик над столом, Нико провел краткую инспекцию своих сокровищ и выудил два твердых цилиндра неравной длины: полтора батона припасенной на черный день генуэзской салями. Положив их на стол, он сел и вдохнул чесночный аромат, серьезно задумавшись… Он прикидывал, сколько осталось, сколько пройдет времени до того, как он сможет купить новый запас, и как именно чувствует себя дон Эмилио, когда у него жутко болит голова. Дарить салями человеку, который просто выблюет лакомство, было бы невероятным расточительством. Тем не менее Нико решил, что любой подарок будет приятен, и дон Эмилио может приберечь ее на потом – когда головная боль пройдет.

Люди часто смеялись над Нико, когда он что-то воспринимал слишком серьезно. Они говорили серьезно, и он воспринимал их слова серьезно, a потом смущался, когда оказывалось, что они шутили. Ему редко удавалось заметить разницу между подобного рода шутками и серьезным разговором.

– Это называется иронией, Нико, – объяснял ему дон Эмилио однажды вечером. – Ирония часто заключается в том, что смысл шутки противоречит смыслу слов. Чтобы понять шутку, надо удивиться, а потом посмеяться разнице между тем, что якобы думает человек, и между тем, что он говорит.

– Значит, это ирония, когда Франс говорит: «Нико, ты умный пацан»?