Как в сказочном заколдованном замке, комнат двенадцать, а может, и больше прошли мы, прежде чем Палько привел нас в свою комнату. Да, да, и у Палько есть своя комната, где малыш принимает своих гостей, и есть еще отдельная спальня. Он усаживает нас и открывает большой дубовый шкаф, показывая свои игрушки.
Первым делом Палько достает красивую деревянную лошадку с кожаным седлом. Его самая любимая игрушка. Лошадь зовут Факом. Палько берет ее за узду, вдевает ногу в стремя, садится верхом и уже кричит:
— Но, лошадка, до Плешова, но, но!..
Потом гудит автомобиль и с треском мчится от одной стены до другой, свистит паровоз и несется кругами по рельсам, маршируют оловянные солдатики, и прыгают резиновые мячи. Наконец Палько строит из кубиков фабрику, точно такую, как у его «папы».
— Да, хорошо тут у тебя! А ты вспоминаешь своих сестер и брата?
Палько пожимает плечами.
— А маму свою ты не забыл?
— Она меня навещала. Плакала.
В комнату входит служанка:
— Палько, давай переоденемся. В столовой уже накрыто. Будем обедать.
Попрощаемся и расстанемся с Палько, чтобы он мог пообедать. Мысленно пройдемся еще раз по анфиладе роскошных комнат, в которых живут трое: фабрикант, его жена и Палько. Для трех человек двенадцать, если не больше, комнат! Мишо, а где ты живешь со своим хозяином и его семьей? Ганка, где ты спишь? Дети, где нашла себе приют мать с вашей младшей сестренкой?
В столовой все готово: закуска, суп, гарниры, жаркое, пирожки, фрукты, вино. Образцовая сервировка на троих: для фабриканта, его супруги и Палько.
Палько, ты позабыл свою мать и брата с сестрами. Почему? Почему не могут забыть тебя Мишо и Ганка?
Гм… В богатстве нужда легко забывается…
На юге Словакии, может быть, сейчас слякоть, на улицах Братиславы — морозная пыль, но татранская зима никогда не обойдется без снега. На высоких горах снег идет с ранней осени до поздней весны. В то время, как жители южных областей Словакии зимой горюют, увидев даже отдельные снежинки, под Татрами непроезжие сугробы заносят железнодорожные пути.
Обширные склоны, высокие вершины, глубокие долины похожи на огромную рельефную карту, вылепленную из белейшего творога. Вдобавок и деревья в лесах, зеленевших и черневших в летнюю пору, засыпаны теперь толстыми белыми, словно бумага, пластами снега. Звенит чистый воздух, и сердца лыжников тоскуют по заснеженным склонам гор.
— Поехали, поехали! Гей, гоп!
Фабрикант с женой и Палько — на татранском Гребенке. Они поднялись сюда из Смоковца по канатной дороге. На них лыжные костюмы, на ногах лыжи. Фабрикант и его жена очень любят кататься. Здоровый спорт, и веселый при этом!
Посмотрите на Палько, как он сейчас перевернулся! И не ушибся. В снегу падаешь, как на перину — совсем не больно. Снег мягкий, сыпучий. Палько не холодно. У него хорошие теплые рукавички, костюм греет, как печка. Правда, на лыжах ходит он еще плохо, но падает просто мастерски! Нет здесь лыжника, который упал бы столько раз, как он. Но и это тоже искусство! «Эка невидаль — вниз скатиться на лыжах! Это всякий сумеет, — подумал Палько, — а вот попробуйте скатиться на спине, как я!»
И в самом деле Палько скользит больше на спине, чем на лыжах. Что за беда, он еще научится и на лыжах кататься! Лыжи у него хорошие, ремни в порядке, палки тоже. А это самое главное. Остальное придет само собой. Мы уверены, что дней через десять, глядя, как гордо он карабкается вверх на лыжах, смеяться нам не придется, а пока лыжи позорно едут на нем с горки. Он еще будет скатываться вниз, словно чертенок на ведьме!
И фабрикант об этом позаботится. Он очень любит играть, если есть время, с Палько, учить его ходьбе на лыжах. Когда у мальчика ничего не получается и он летит кубарем, у фабриканта от смеха даже живот пляшет.
— А Гребенок неподходящее место для таких лыжников, как мы, — говорит фабрикант. — Боюсь, как бы с мальчиком несчастья какого не было. Спустимся к Смоковцу, а оттуда прогуляемся по дороге Свободы к Ломнице. Горы там пониже и не такие крутые. А потом из Ломницы мы можем доехать до дому на поезде.
— Хорошо, — соглашается фабрикантша. — И у меня здесь голова кружится, но сначала зайдем в отель пообедать.
Палько предпочел бы остаться. Очень ему нравятся эти высокие горы. С них видно все далеко-далеко. Вокруг скалистые утесы, ниже леса, занесенные снегом, а вдали, в Спишской и Липтовской котловинах, рассыпаны городки и деревни. У подножия гор пыхтит поезд, такой смешной среди бесконечных снегов, он ползет по белому полотну, будто черный червячок.
— Иди, Палько, не отставай!
— Опять ты его Палько называешь. Ведь я говорила тебе, что не надо его так звать. Это звучит грубо, простонародно: «Палько, Палько!..» Фи, — сердится фабрикантша.
— А как же его называть?
— Палик, Пали.
— Но ведь это по-венгерски!
— Неважно, раз так красивее! А не нравится тебе, будем звать его Пачко…
— Иди, Пачко, иди сюда!
После хорошего обеда кататься на лыжах лучше, чем натощак. А Палько и вправду наедается до отвала. Вот и сейчас он выходит из отеля, раздувшись от еды — поперек себя шире.
