— Опасно играть со мной в непочтительность, — сказал Намри, держа криснож наполовину вытащенным из ножен.
— Непочтительность — наинужнейшая составная часть религии, — сказал Лито. — Не говоря уж о ее важности в философии. Непочтительность единственный оставленный нам способ понять мироздание.
— Так, по-твоему, ты понимаешь мироздание? — спросил Хэллек, освобождая пространство для Намри.
— Мм-да, — сказал Намри, и смерть была в его голосе.
— Мироздание может быть понято только ветром, — сказал Лито. — Не обитает в мозгу мощной опоры рассудку. Творение — это открытие. Господь открыл нас в Пустоте, потому что мы двигались на уже знакомом ему фоне. Была ровная стена. Затем — пришло движение.
— Ты играешь в прятки со смертью, — предостерег Намри.
— Но вы оба — мои друзья, — Лито поглядел прямо в лицо Намри. — Когда ты предлагаешь кандидатуру как Друг своего съетча, разве не убиваешь ты орла и ястреба — в знак, что ты доносишь предложение? И разве не следует ответ: «Бог посылает каждого человека к собственному концу, вот так ястребов, вот так орлов, вот так друзей??
Рука Намри соскользнула с ножа. Лезвие ушло назад в ножны. Он уставился на Лито расширенными глазами. У каждого съетча был свой тайный ритуал дружбы — и вот она, часть этого обряда.
Но Хэллек спросил:
— В этом ли месте твой конец?
— Я знаю, что тебе нужно от меня услышать, Гурни, — сказал Лито, наблюдая за игрой надежд и подозрений на уродливом лице. Он положил руку на грудь. — Этот ребенок никогда ребенком не был. Мой отец живет внутри меня, но он — не я. Ты любил его, и он был доблестным человеком, деяния которого превыше высоких берегов. Намерением его было покончить с круговоротом войн, но в свои расчеты он не включил движения бесконечности, как оно выражено жизнью. Это — Раджия! Намри знает. Ее движение может увидеть любой смертный. Остерегайся троп, сужающих вероятности будущего. Такие тропы уведут тебя от бесконечности в смертельные ловушки.
— Это ли мне нужно услышать от тебя? — спросил Хэллек.
— Он просто играет словами, — сказал Намри, — но голосом, полным глубоких колебаний и сомнений.
— Я объединяюсь с Намри против моего отца, — сказал Лито. — И мой отец внутри меня объединяется с нами против того, что из него сделали.
— Почему? — вопросил Хэллек.
— Потому что это то amor fati, что я несу человечеству, акт окончательного экзамена, сдаваемого самому себе. Мой выбор в этом мире быть союзником против любой силы, несущей унижение человечеству. Гурни! Гурни! Ты не в пустыне родился и вырос. Твоя плоть не ведают истины, о которой я говорю. Но Намри знает. На открытой местности одно направление не хуже другого.
— Я до сих пор не услышал того, что должен услышать, — сердито обрезал Хэллек.
— Он выступает за войну и против мира, — сказал Намри.
— Нет! — ответил Лито. — Как и мой отец нисколько не выступал против войны. Но посмотрите, что из него сделали. «Мир» в этой Империи имеет только одно значение — поддержание движения но единственному жизненному пути. Жизнь должна быть однообразна на всех планетах, как едино правительство Империи. Вам велят быть довольными. Главная цель штудий священнослужителей — найти правильные формы жизни. Ради этого они прибегают к словам Муад Диба! Скажи мне, Намри, ты доволен?
— Нет! — отрицание вырвалось спонтанно и бесстрастно.
— Значит, ты богохульствуешь?
— Разумеется, нет!
— Но ты недоволен. Понимаешь, Гурни? Намри это нам доказывает: каждый вопрос, каждая проблема не имеют единственного правильного решения. Надо разрешить разнообразие. Монолит неустойчив. Так почему ты требуешь от меня единственно верного высказывания? Этому ли быть мерилом твоего чудовищного приговора?
— Ты вынудишь меня убить тебя? — спросил Хэллек, глубокое страдание было в его голосе.
— Нет, я тебя пощажу, — ответил Лито. — Пошли весточку моей бабушке, что я буду сотрудничать. Бене Джессерит может еще пожалеть о таком сотрудничестве, но Атридес дает свое слово.
— Это надо проверить Видящей Правду, — сказал Намри. — Эти Атридесы…
— У него будет шанс сказать перед своей бабушкой то, что должно быть сказано, — Хэллек кивнул головой в сторону прохода.
Намри помедлил перед тем, как уйти, взглянул на Лито.
— Молюсь, что мы поступаем правильно, оставляя его в живых.
— Идите, друзья, — сказал Лито. — Идите и поразмыслите.
