Посреди пустоши — во всяком случае, Эс назвал бы окружающий мир пустошью, — возвышался храм. Белоснежный, кое-где сверкающий драгоценными камнями — алмазы, изумруды, одинокий топаз над аркой входа, — он бросал одинокую тень на прозрачное стекло, и там, куда она ложилась, не было ни единого светового шарика. Зато они облепили ее очертания, словно рассчитывая прогнать, и нетерпеливо ерзали: мол, давайте поднатужимся и сдвинем эту штуку с места, чтобы она больше не оскверняла наше непостоянное измерение!
Семь ступенек составляли собой крыльцо идеального строения. Эс поднялся по ним бестрепетно, однако в душе у него зародилось некое опасливое, осторожное чувство, и оно говорило: а не стоит ли нам, дорогой, пойти своим путем и не совать нос в пустые белые храмы? Но врожденное любопытство было сильнее, и крылатый звероящер прогулялся по анфиладе комнат — чудесная архитектура, изящная резьба по камню, особенно красивая у основания колонн, открытые окна, ветер качает занавески — но нет ни мебели, ни скульптур. Все, что дракону удалось найти — это алтарь, некогда искусно вырезанный из глыбы черного камня, покрытый желобками — они складывались в размашистые цветочные лепестки, шипами уходили к полу, а в нем неизвестный создатель храма выдолбил небольшое углубление. Вероятно, там собиралась кровь того, кого приносили в жертву, и Эсу показалось, будто и сейчас в углублении босыми ногами топчутся высокие, одетые в балахоны существа, а на алтаре неподвижно лежит девочка с белыми-белыми, как снег, волосами и такой бледной кожей, будто ее тоже вырезали из камня — из мрамора .
— Поздно, laerta Estamall’, — прозвучало словно бы из сердца алтаря, обрывая поток бессвязных идей в настойчивом драконьем воображении. — Ты пришел сюда слишком поздно. Такхи уже спит.
Он с удивлением огляделся. Поблизости не было никого, кто мог бы заговорить с ним, и он понятия не имел, кто такая Такхи и чего добиваются высокие существа в балахонах, замирая от восторга по колено в ее крови.
Храм неожиданно исчез, будто нити, вшитые в канву пространства, кто-то выдернул. Крылатый звероящер снова стоял на тонком стекле, а под его подошвами кружились, отмечая пропажу тени, крохотные подвижные огоньки. У них не было ни глаз, ни ртов, но они умели петь — тот самый нежный звон, похожий на материнский смех, растекся по сну и принялся вплетаться в его границы, не нарушая их местоположения.
Прошло, наверное, несколько столетий, прежде чем он добрался до места встречи Бога и некроманта. Раненая девушка — измученный силуэт на прозрачной поверхности, — шептала Эльве свои привычные угрозы, но осеклась на полуслове и с трудом повернулась к незваному третьему участнику сна.
— Эстамаль? — недоверчиво окликнула она, и весь ее облик выразил такую надежду, что кто-нибудь другой ее непременно пожалел бы. — Это действительно ты?
— Я, — ласково улыбнулся дракон, присаживаясь на корточки рядом.
Эльва следил за ним со страхом и недоумением. Подобные эмоции в его синих, как морские глубины, глазах были редкостью, и крылатый звероящер наслаждался ими, словно дорогим вином, причем его любимым — белым полусладким, безо всякого шоколада, пирожных и конфет.
— Ты пришел, чтобы спасти меня, Эстамаль?
Она произносила имя дракона мягко и гортанно. Для нее каждый слог, каждый звук были так дороги и ценны, что запнуться — значило убить саму себя.
— Увы, Инн, — с любовью начал он, — но я здесь не за этим.
Между его пальцев сверкнуло узкое серебряное лезвие, и раненая богиня отшатнулась, отчаянно закричала, ударила кулаком по стеклу, пытаясь позвать на помощь.
— Нет, Эс! — Эльва метнулся вперед, протягивая руку — спасти, и без разницы, кого: женщину или мужчину, Бога или…
…но опоздал: острие вспороло кожу на шее девушки, выпустило наружу такое озеро крови, что в нем впору было утопиться.
Некромант заорал, как будто это его, а не ее, кровь расползалась по стеклянной пустоши, и… проснулся, отчаянно хватая ртом воздух.
Светало, над лесом таяли редкие голубые звезды, луна призраком белела у горизонта, встречая свою сестру.
А воспаленный шрам на переносице Эльвы чесался, потому что начал заживать.
***
Из комнаты сэра Говарда в коридор доносились преисполненные боли стенания. Красками не пахло, холсты, накрытые чистыми покрывалами, сиротливо стояли на подставках у стен. Баночки с красками, эльфийские карандаши и палитры были аккуратно, с любовью разложены по столам и полкам, незавершенная работа — портрет господина Эльвы, — укоризненно проглядывала из-под черного лоскута ткани.
— Я так больше не могу! Перестань! Умоляю тебя, пожалуйста, перестань!
Судя по тону, сэр Говард собирался расплакаться, а если не расплакаться, то разрыдаться. Уильям похолодел и ворвался в его спальню так порывисто, что Эли, сидевшая на краю кровати с миской в руках, дернулась и все разлила.
— Милорд… — с явным страданием в голосе протянул несчастный рыцарь. — Какое счастье… Боги, какое счастье…
Эли покраснела, словно рак, брошенный в кастрюлю с горячей водой:
